Мораль для беспилотника

Исторический контекст: оружие, ненавистное Богу и людям

Несколько историй о том, как и кого было правильно убивать на войне, а как и кого — неправильно

Миниатюра из Chroniques de France ou de St Denis. После 1380. British Library
Текст: Андрей Громов

Это печально, но именно оружие во все века оказывалось главным двигателем прогресса. Необходимость усовершенствовать орудия для истребления себе подобных заставляла человека творить. Почти все, что делает нашу жизнь удобнее и комфортней — побочный продукт производства орудий убийства.

Оружие создавало новые типы государств и новые способы отношений между людьми.

И, конечно, давно уже люди задумывались над тем, как им быть со слишком совершенными орудиями, позволяющими убивать на расстоянии, не различая черт врага и не испытывая мук совести по поводу того, что лишаешь жизни себе подобного.

Ненавистное Богу оружие

Андриес Сток после Якоба де Гейна II. «Арбалетчик и молочница». Ок. 1610

The Metropolitan Museum of Art

«Мы запрещаем под страхом анафемы применение арбалетов и луков, которые ненавистны Богу, против христиан», —  гласит 29 канон II Латеранского собора 1139 года. Идея, что дальнобойное оружие — дьявольское, разумеется, так или иначе связана с угрозой военному доминированию рыцарей-феодалов: арбалет издалека пробивал броню рыцарей и делал их тотальное преимущество в ближнем бою бессмысленным. Однако базовая аргументация этого запрета была совсем не сословной.

В течение трех столетий, начиная с рубежа первого тысячелетия, христианская Европа активно пыталась как-то решить вопрос с бесконечным насилием и войнами. Не в смысле вовсе отменить их (эта идея появится позже — в XVII веке), а в смысле хоть как-то минимизировать. Движение это получило название «Мир Божий» и «Перемирие Божье». Церковными постановлениями запрещалось нападать на церкви, священников, монахов, а также на детей, женщин и крестьян. Нельзя было угонять скот, разрушать мельницы и разорять виноградники. Списки запретов постепенно росли, уточнялись и переписывались в зависимости от времени и места. Все это называлось «мир Божий». А «перемирием Божьим» назывались особые дни, когда было запрещено воевать. Сначала таким днем было объявлено воскресенье, потом прибавилась пасхальная неделя, потом праздники местных святых, и в какой-то момент таких дней набралось больше 250 в году.

Именно в рамках этого движения в монашеской среде возникает идея о том, что убийство из арбалета бесчеловечное и дьявольское. Потому что человек, убивающий из арбалета (или тяжелого составного лука), непосредственно не соприкасается с тем, кого убивает. Отсутствие личного контакта воспринимается средневековым христианством как нарушение логики «мира Божьего»: война лишь тогда перестает быть убийством (смертным грехом), когда все участники сражения имеют относительно равные шансы на смерть и победу. В этой логике возможность убить человека на расстоянии недосягаемости для его меча воспринималась именно как убийство, ненавистное Богу.

Джентльмены убивают джентльменов

Джон Вуттон. «Герцог Мальборо во время битвы при Ауденарде». 1708

Sotheby's

Речь в этой главе пойдет об удивительной эпохе между Вестфальским миром (1648 год) и Французской революцией (1789) — эпохе, когда войны были чем-то вроде шахматных партий, которые разыгрывали монархи. По Европе время от времени перемещались довольно большие армии, устраивая битвы, после которых армии расходились, а монархи праздновали победу или признавали поражение.

Мирное население эти войны почти никак не затрагивали (разве что кто-то мог разжиться на постое или фуражировании монарших армий). Да и сами войны были не слишком кровопролитными. Война — дело профессионалов, блистательных офицеров и вымуштрованных солдат. Обучить и вымуштровать солдата дорого и долго, а потому даже минимальные потери часто заставляли полководцев признавать поражение. Ключевыми же фигурами такой войны были офицеры, руководившие сложными и слаженными маневрами вверенных им войск.

В итоге вся героика такой войны сводилась к офицерской храбрости и благородству. Причем одно было прямо связано со вторым. Офицеры противоборствующих армий могли приветствовать друг друга перед битвой, салютовать прославленным полководцам неприятеля, предоставлять право противнику произвести первый залп. Все это было в порядке вещей. Регулярной была практика под честное слово освобождать из-под стражи офицеров противника, взятых в плен.

Впрочем, при всем благородстве и почти полном отсутствии кровожадности, это была реальная война, а не шахматная партия. Над полями битв летали и разрывались ядра, гремели залпы ружей, гибли люди. В том числе благородные офицеры — от рук и приказов тех, кому только что салютовали.

Фанатики убивают фанатиков

Франсуа Дюбуа. «Варфоломеевская ночь». Ок. 1572-1584

Musée cantonal des Beaux-Arts, Lausanne

Как было бы здорово, если бы прогресс был линейным и поступательным. Если бы прямо из «Божьего мира» проросла бы «война джентльменов», но к великой печали это не так. Сначала прогресс привел к столетней эпохе религиозных войн (от начала Шмалькальденской войны в 1546 г. до Вестфальского мира в 1648 г.) — эпохе невиданной даже для самого мрачного средневековья жестокости. Войн, в которых уже не было мирного и не мирного населения: когда речь идет о спасении души, то всякий противник с оружием или без — смертельный враг. Еще крестовые походы показали, как высшее этическое обоснование войны ведет к предельной жестокости и бесчеловечности, но теперь эта высокоморальная жестокость обрушилась не на далеких мусульман, а на самих жителей христианского мира. Которые принялись с остервенением и отрешенностью убивать друг друга во имя высшей истины и спасения души.

Дубина народной войны

Илларион Прянишников. «В 1812 году». 1874

Государственная Третьяковская галерея

Французская революция открыла, а точнее выпустила на арену большой истории новую силу, способную убивать и умирать — нацию. Когда война — дело всей нации, армия как минимум не испытывает дефицита в солдатах. Когда воевать за Родину и Свободу — великая честь для любого гражданина, полководец может не бояться положить в любой битве половину своих солдат. Особенно если эти мысли о долге и чести подкреплены системой национальной мобилизации. Собственно, военный гений Наполеона во многом опирался именно на эти особенности национального духа.

Однако национальный дух оказался обоюдоострым оружием. Когда армия Наполеона вторглась в Россию, ей противостояла классическая армия старого образца: неплохая, обученная, регулярная, но решительно не способная к подвигам во имя нации. Да и какая там могла быть нация, если большинство офицеров говорило на французском лучше, чем на русском.

Когда остатки французской армии покидали Россию, то главным их кошмаром была не преследовавшая их армия Кутузова, а жестокие нападения партизан. Если война — дело нации, то не важно уже где армия, а где не армия. Нет правил и нет мундиров. Есть героизм, самопожертвование и жестокость.

Русские партизаны, нападая на французов, действовали чаще всего в ближнем бою, но по сути дела это не была битва лицом к лицу. Это была битва с чужими, с захватчиками, с теми, кто не имеет лица. Так же и поджигатели в Москве, устроившие французам вместо отдыха в завоеванном городе ад, атаковали врага совсем не по законам «джентльменской войны» или «мира Божьего», а по законам национальной войны против захватчика.

Ненавистное людям оружие

Джон Сингер Сарджент. «Отравленные газом». 1919

Imperial War Museum, London

22 апреля 1915 года возле бельгийского города Ипр немецкие войска предприняли попытку прорыва вражеской линии обороны. Удар наносился на участке стыка 2-й английской армии и 20-го французского корпуса, однако на этот раз атаке предшествовал не артобстрел, а удар 150 «газобаллонных батарей», которые выпустили на позиции врага 180 тонн хлора. Множество солдат погибло на месте (общее число погибших — 5 тысяч), остальные бежали в панике, оставив позиции (общее число отравленных — 15 тысяч). Это был грандиозный успех. Впрочем, немцам не удалось воспользоваться этим успехом: у них не хватило резервов для прорыва лини фронта. Зато все увидели, сколь эффективным может быть новый вид оружия. Следующий удар был нанесен уже 24 апреля, потом 2 мая, потом 5 мая, потом еще несколько раз в августе (в том числе, против защитников русской крепости Осовец, но тогда ситуация для немцев только ухудшилась: русская контратака, названная «атакой мертвецов», отбросила немцев от крепости).

В ответ на немецкий хлор, разработанный компанией «Байер», французы создали более эффективный газ фосген и активно стали его применять против врага. Британцы тоже не тянули с ответом и вплоть до конца войны активно использовали как хлор, так и фосген, а также смесь хлора и фосгена. Впрочем, к 1917 году немцы разработали новый еще более эффективный газ — иприт (названный так потому, что впервые применили его опять возле города Ипр). Что же касается русских войск, то первое серьезное применение отравляющих газов (фосгена) произошло во время Брусиловского прорыва летом 1916 года. Зато армейских запасов хватило на то, чтобы использовать его время от времени в ходе гражданской войны, а также при подавлении Тамбовского восстания в 1924 году.

На самом деле отравляющие газы были совсем не самым смертоносным оружием Первой мировой — лишь 4% смертей от общего числа. Однако сам тот факт, что людей не убивают оружием, а травят, будто каких-нибудь крыс, настолько поразил всех своей бесчеловечностью и дикостью, что сразу после войны началось массовое движение, требовавшее полного запрета на использования смертоносных газов. В итоге в 1925 году было подписано международное соглашение о полном запрещении использования химического или биологического оружия во время войны. Этот договор, правда, запрещал использование отравляющих веществ, но не запрещал их производства. И по логике должен был остаться пустой бумажкой, которую будут нарушать все, кому не лень. Однако, как это ни удивительно, но именно этот договор соблюдался странами, его подписавшими, почти непререкаемо. Даже во время Второй мировой войны не было зафиксировано случаев газовых атак.

Отдельная история — с применением газов (в том числе, знаменитого «агент оранж») во время американской войны во Вьетнаме. Газовые атаки там были не против людей, а против джунглей. То, что для людей смесь дефолиантов и гербицидов тоже оказалась вредоносной, в расчет не принималось. Собственно, в самих США «агент оранж» использовали для опыления лесов вплоть до конца 1970-х годов. Потому и иски пострадавшие ветераны войны предъявляли не правительству США, а компаниям-производителям: Monsanto и Dow Chemical.

Можно констатировать: при всех ужасах и цинизме ХХ века химическое оружие оказалось вне закона войны. И до сих пор остается едва ли не главным символом бесчеловечности на войне. А после конвенции 1993 года его нельзя не только использовать, но также производить и накапливать (а все, что было накоплено и произведено до того, должно было быть уничтожено).