Тоталитарный интернет

Без времени, без тела, без одиночества

Как свободный доступ к информации сделал возможной и даже неизбежной ретроспективную цензуру

Ивар Аросениус. Без названия. 1905.
Текст: Иван Давыдов

Материал подготовлен в рамках проекта «The Earth Is Flat - Kак читать медиа?», реализуемого Гёте-Институтом в Москве и порталом COLTA.RU при поддержке Европейского союза

1.

Между человеком и прошлым – всегда дистанция. Это, вроде бы, банальная мысль. Прошлого нет. А на то, чтобы искать его следы там, где эти следы остались, - в архивах, в музеях, в книгах, в собственных воспоминаниях, - нужно потратить время. Чтобы вернуться в прошедшее время, нужно потратить настоящее время. Невосполнимый, между прочим, ресурс. Уж если его и тратить – так с удовольствием. Нарабатывать новые воспоминания, а не тратить усилия на старые. Пока логично, да?

Но ведь мы – это среда, внутри которой мы говорим и мыслим. Наша среда теперь – интернет, мессенджеры, социальные сети. И мы не всегда даже успеваем заметить, тем более – сообразить, как эта наша новая среда меняет нас, а она меняет. Ну, например, прошлое-то теперь рядом. Архивы под рукой, музеи оцифрованы, книги тоже. Все снабжено удобной навигацией, поисковыми системами, о которых предки и мечтать не могли, и все от тебя – в двух кликах. Прошлое в некотором смысле перестает быть прошлым, становится уже в силу своей доступности, частью настоящего. Прошлое всегда актуально, и в любом споре можно призвать в свидетели хоть Наполеона, хоть Аристотеля. Не отвертятся, не спрячутся на пыльных полках, явятся по первому зову. Обоснуют оппоненту за пруф.

Прошлое перестает быть прошлым, становится уже в силу своей доступности, частью настоящего

Однако это – общее прошлое. Наследие веков, культурные богатства – какие там еще бывают штампы? Твое-то персональное прошлое никто не оцифровывал. Твои воспоминания – по-прежнему рваными отрывками у тебя в голове, а в голову тебе оптоволокно пока не протянули, и вайфая там нет.

Да, так-то оно так, твое личное прошлое не поменялось, зато поменялся ты. Ты новый, ты сформирован этой новой средой, ты даже и не задумываешься о том, что когда-то общение с прошлым отнимало усилия и время. Актуальность, сейчас-существование (как сказал бы, наверное, один немецкий любитель порассуждать о времени и бытии, который до эпохи интернета не дожил) общего прошлого для тебя теперь – естественная вещь. Так почему же твое персональное прошлое должно вести себя как-то по-другому. И ты, изменившийся, нынешний, с сегодняшними представлениями о добре и зле, о должном и недопустимом к личному прошлому начинаешь относиться тоже как к настоящему.

Там ты, и там другие, и то, что между вами было. И давно кончилось, но сделалось снова актуальным, потому что интернет приучил тебя не замечать времени. И ты – такой, как теперь, - без жалости судишь не себя, конечно, себя-то за что, все мы безупречны, когда сами о себе рассуждаем, а тех вот, других. И глупая (а то так даже и смешная) шутка двадцатилетней давности шутка превращается в повод для свежей обиды. А во что превращается бесцеремонное, но никого не смущавшее в диком прошлом поглаживание по волосам (и уж тем более – не по волосам), лучше не заикаться.

А отсюда – хорошие истории не ходят ведь по прямой – хочется сделать полшага назад, вернуться уже в общее прошлое, ко всем этим культурным, извините за выражение, богатствам, и глянуть на них с высоты своих знаний о правильном мире и о собственной боли.

2.

И еще – человеку все время ведь хочется говорить о себе. Можно с друзьями, но тут тоже нужны усилие и время – собраться, настроиться. А главное, друзья ведь тоже к сожалению люди, и каждый не тебя хочет послушать, а своим поделиться. Можно с котом, но кот не ответит, к тому же, рано или поздно, но уж наверняка – в самый неподходящий момент, прервет тебя мерзкими воплями, чтобы показать, что он проголодался. Остаются для верующего – исповедник, и тоже, наверное, для верующего, но в другого какого-то бога, - психоаналитик. Но к одному не набегаешься, а другой стоит денег.

Интересное время – слом эпох, внутри собственных мыслей движешься, как в потемках, и тонешь, будто в болоте

Так бы и страдал человек, пока у человека не появилась социальная сеть. И увидел он, что это хорошо, потому что здесь о себе говорить можно бесконечно. Можно изливать душу, рассказывать о страданиях, и никто не оборвет бесцеремонным: «Погоди, а вот у меня похожий был случай». Можно делиться мнениями по любому поводу, можно просто публиковать фотографии кота, потому что твой кот – часть твоей биографии. Кот с фотографии есть не просит, ему все умиляются, тебе все завидуют, это приятно.

Человек утрачивает потихоньку тело, связь с реальностью (что реальнее тела?), растворяется в мире без времени, где прошлое так же живо, как настоящее, человек становится рассказом о человеке. На приеме у бесплатного психоаналитика. Или перед всеобщим исповедником – это уж кому как нравится.

3.

И что самое удивительное – человек больше не один. Это в скучной реальности друзья устают от болтовни, а в сети всегда найдется кто-нибудь, кто выслушает и поддержит. О страданиях молодого Вертера в свое время знала вся Европа, и юноши стрелялись, подражая Вертеру, потому что про Вертера им рассказал великий Гете. О страданиях молодого Тютькина не знал никто. А наш нынешний Тютькин Гете равен, потому что нет в интернете иерархий, и уж точно круче, чем Вертер, потому что Тютькин существует, а Вертер – выдумка. И найдет Тютькин поддержку, и проклянут его новые друзья его старых врагов, и, возможно, сделают Тютькина знаменитым.

4.

Интересное время – слом эпох, когда внутри собственных мыслей движешься, как в потемках, и тонешь, будто в болоте. Разве плохо, что Аристотель теперь всегда рядом, и не требуется усилий, чтобы излить душу, и одиночество практически разгромлено? И то хорошо, и другое, и третье тоже хорошо. И кажется, ты должен получить больше свободы, но получаешь почему-то не свободу, а превращение в обыденность экзотических тоталитарных практик.

В тридцатые и сороковые годы прошлого века на официальных советских фотографиях без стеснения замазывали разжалованных вождей, которые оказались вдруг врагами народа и японскими шпионами. Вымарывали фамилии из книг, и рассылали подписчикам многотомных энциклопедий письма – на какой странице и что закрасить жирно во избежание неприятностей.

В наше время человек, ощутивший свое и общее прошлое как настоящее, сначала к собственному прошлому предъявляет счет. Он, сегодняшний, к былым обидчикам. Не задумываясь о сроке давности (нет больше никаких сроков, осталось одно бесконечное сегодня, хотя, наверное, ангел из Апокалипсиса что-то другое имел в виду, когда обещал, «что времени уже не будет»). И найдет место, где пожаловаться, и людей, готовых поддержать без лишних размышлений о презумпции невиновности. Это чуть другая тема, конечно, но связанная с нашей.

Потому что если личную историю можно, править, то чем лучше всеобщая? Помните, мы говорили, что хорошие истории не ходят по прямой, так вот вам еще один поворот, из тех, что замыкают круг. Средневековые схоласты не смогли договориться, может ли всемогущий Господь сделать бывшее не бывшим. А вот современный человек – может. Может найти в социальной сети записи, сделанные несколько лет назад, но задевающие его именно теперь, и добиться того, что автора забанят, а слова его сотрут. Как это было у классика?

Имяреку, тебе, -- потому что не станет за труд
из-под камня тебя раздобыть, -- от меня, анонима,
как по тем же делам: потому что и с камня сотрут,
так и в силу того, что я сверху и, камня помимо
чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса --
на эзоповой фене в отечестве белых головок,
где наощупь и слух наколол ты свои полюса
в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок…

Интернет не камень, стирать здесь куда проще, а эзопова феня не спасет от добровольных цензоров, разве что больше разозлит. Но и это полшага, потому что специфика среды приучает так же по-свойски относиться к тому, что, вроде бы, родилось и существовало вне этой среды. И продюсер «Симпсонов» объявляет об изъятии из проката той знаменитой серии «Симпсонов», в озвучке которой принимал участие Майкл Джексон. Потому что певец неправильно любил детей. Слишком сильно.

Это увлекательный процесс, остановиться трудно, и разговоры о том, что делать, например, с классической литературой, которую сочиняли сплошь какие-то сексисты, переполненные разнообразными стыдными фобиями, уже звучат. Пока в среде отдельных радикалов с радикалками, но ведь и все мы – только в начале пути в мир без времени, тела и одиночества.

Мир без Пушкина, в котором не пострадает больше ни один Тютькин, потому что ни в настоящем, ни в прошлом не уцелеет ничего такого, что могло бы Тютькина задеть. И это хорошо, мы Тютькину зла не желаем.

Но ка же мы все-таки без Пушкина?