Тоталитарный интернет

Для некоторых лучший выход – действительно, постараться ничего не писать

За что сегодня штрафуют и сажают в рунете – интервью с руководителем Международной правозащитной группы «Агора» Павлом Чиковым.

Илья Репин. «Арест пропагандиста». 1893
Текст: Дмитрий Левин

Материал подготовлен в рамках проекта «The Earth Is Flat - Kак читать медиа?», реализуемого Гёте-Институтом в Москве и порталом COLTA.RU при поддержке Европейского союза

В декабре 2018 года Владимир Путин подписал указ о частичной декриминализации 282 статьи УК. За первое нарушение теперь полагается штраф, но за повторное все равно наступает уголовная ответственность. Скажите, реально ли декриминализация 282 облегчила ситуацию с делами по этой статье? Видны какие-то значительные результаты?

Значительность – понятие оценочное, каждый ее понимает по-своему. Поэтому и претендовать на какую-то вселенскую оценку значительности я не готов, но если говорить о фактической стороне, то есть прямое и опосредованное влияние декриминализации.

Опосредованное влияние проявило себя еще до вступления закона в силу. В августе 2018 года, через два месяца после большого скандала вокруг дела Марии Мотузной из Барнаула, высших должностные лица высказались о необходимости что-то менять. С этого момента стало понятно, что изменения точно будут – вопрос был только в том, насколько серьезные. Первой ласточкой стали изменения, внесенные постановлением Пленума Верховного суда. Однако общественность посчитала такую реакцию власти на общественный запрос о либерализации антиэкстремистского законодательства явно недостаточной. И власть была вынуждена была пойти на изменения Уголовного кодекса.

С октября прошлого года начались прекращения уголовных дел не только по 282 статье, но и по другим – 148-й (оскорбление чувств верующих) и 280-й (призыв к экстремистской деятельности). По официальной статистике Генпрокуратуры, число возбужденных дел в октябре по сравнению с сентябрем сократилось примерно в 6 раз. За ноябрь-декабрь статистики нет, но думаю, что их количество сошло на нет. Все ожидали изменений в УК, никто не возбуждал новые уголовные дела, не расследовал уже открытые, некоторые дела закрывались, и так далее. Опосредованное влияние свидетельствует о том, что проблема выходит за рамки 282 статьи, и что запрос на ее решение очень серьезный.

Илья Репин. «При свете лампы». 1883

Государственная Третьяковская галерея

Напрямую действовать декриминализация начала с первого рабочего дня текущего года, когда поправки вступили в силу. Только в работе наших адвокатов насчитывается 30 прекращенных уголовных дел этой категории. И это не все: мы ожидаем, что еще

несколько буду прекращены в течение апреля-мая. По моим оценкам, эта декриминализация затронет примерно две тысячи уголовных дел.

Раз так, почему нельзя говорить о каких-то значительных результатах?

Я просто еще раз скажу, что значительность – это оценочная категория. На 100% делопроизводство не прекратилось, весь массив таких уголовных дел волна декриминализации не затронула. Эффект не распространяется на дела по статье 205.2 (публичное оправдание терроризма) – наоборот: после теракта в управлении ФСБ в Архангельске произошел всплеск внимания и активности сотрудников ГБ к делам по статьям о публичном оправдании терроризма.

Есть ощущение, что статья 205.2 приходит на замену 282. Есть ощущение, что ФСБ воспользуется межведомственным столкновением и снижением активности Центра противодействия экстремизму МВД, чтобы занять эту вакантную нишу и увеличить за счет этого число уголовных дел подследственных ФСБ – прежде всего, это статьи 280 (призыв к экстремистской деятельности) и 205.2. В последние несколько лет число осужденных по этим статьям растет гораздо более серьезными темпами, чем в случае 282.

Местная специфика

Что сейчас происходит с делами, связанными с высказываниями в интернете, в регионах России? Согласно докладу Агоры, в 2018 году где-то становилось хуже, где-то лучше. Расскажите подробнее.

Начиная работать по делу, мы всегда просим взглянуть на текст. Потому что, исходя из его содержания, мы оцениваем, насколько он соответствует требованиям законодательства и стандартам свободы слова, установленным Европейским судом по правам человека. Стандарты эти довольно четкие. Если грубо и условно, тексты можно поделить на три категории.

Первая категория: в тексте содержится критическое высказывание, выраженное в приличной форме и не содержащее унижающих достоинство формулировок, призывов к насилию или каким-то деструктивным действиям. Условно говоря, «белый и чистый» текст, к которому силовики придрались необоснованно. Собственно, это о таких инцидентах высказывались Дмитрий Песков, Владимир Путин, Татьяна Москалькова и Валентина Матвиенко. Все они говорили примерно одно и то же: хватит перегибать палку в делах, связанных с экстремизмом.

Вторая категория – тексты, которые, так скажем, не очень приятно читать. Они вызывают неприятие. Там встречаются сомнительные или грубые высказывания в адрес национальной группы или религиозной конфессии, однако нет призывов к насилию и прямого языка вражды. Оправданий насильственных действий там тоже нет. Это тексты, вокруг которых много копий ломается и всегда имеет значение контекст: где сказано, кем сказано, в отношение кого сказано, сколько человек прочитало, какова реакция, представляет ли затронутая в тексте тема общественный интерес, и так далее. Существует набор вопросов, выработанный на международном уровне – его мы как шаблон накладываем, анализируем и делаем вывод о том, стоит работать или нет. По текстам второй категории мы, как правило, работаем – как раз чтобы формировать стандарты и проводить четкую линию, обозначающую что позволено, а что нет.

Илья Репин. «Перед исповедью». 1885

Государственная Третьяковская галерея

Наконец, третья категория дел – тексты с прямыми призывами к насилию и высказывания, его оправдывающее. Мы считаем, что в этих делах уголовное преследование может быть оправдано, и за них не беремся – вот и все. Большинство приговоров по 282 статье за 13-14 лет – все время, что она активна и применяется в России – это дела в основном за высказывания в текстах 2-3 категории. Это те тексты, которые широкой публике бы не понравились, и она бы сочла их преследование зачастую оправданным. Это нужно понимать.

Складывается ощущение, что даже когда федеральными властями сверху спускается некоторая повестка, на местах дело решает субъективный взгляд и произвол. Насколько значительную роль играет региональная специфика?

Мы 15 лет работаем по всей стране и два соседних региона будут отличаться друг от друга в связи с региональной политикой, расстановкой сил и традициями гражданской, политической, протестной и какой угодно другой активности. И никакого одного ответа «почему там так, а в другом регионе – иначе» не будет, несмотря на то, что ситуацию мы монитором плотно.

Например, в моем родном Татарстане можно было наблюдать уголовные дела в отношении радикальных мусульман, но в связи с общественно-политическими активистами их практически не было. Разве что татарских националистов преследовали довольно активно. Кроме того, уголовных дел в отношении блогеров и «студенток мотузных» там тоже нет, не было и я даже плохо себе представляю, что это возможно. Это, безусловно, связано с региональной политикой. При этом нужно понимать, что федералы, как правило, не дают указаний по конкретным делам и в целом определяют только какой-то общий вектор. В этом смысле руководители региональных подразделений ставят себе задачу не быть на самых худших местах по показателям – все остальное оставлено на их усмотрение.

Давайте попробуем составить актуальное саммари: за что в интернете сегодня еще может наступить уголовная ответственность, а за что — уже нет?

Каждое дело индивидуально. Если человек разместит у себя ссылку, которая включена в перечень экстремистских материалов, то в принципе уголовной ответственности быть не должно – но ее не должно было быть и раньше. Если человек напишет нечто, что возможно воспринять как осквернение религиозных символов, то здесь может быть как административное, так и уголовное дело. Если человек выскажется негативно в адрес национальной или религиозной группы, все будет зависеть от того, как он это сказал, какие слова использовал. Скажем, за слова, побуждающие к действию, будет вменяться призыв к экстремистской деятельности. Если ничего такого не будет – дело может уйти на новую административку «возбуждение вражды», которая включена в кодекс об административных правонарушениях в связи с декриминализацией 282. Каких-то разъяснений о том, как высказываться экстремистски, но при этом безопасно с точки зрения УК, советовать не могу – мне и профессиональная этика не позволяет.

Молчи, скрывайся и таи

Получается, что до конца быть уверенным в том, что твои слова расценят так, а не иначе – нельзя. В этой ситуации что делать? Ограничивать себя, учиться следить за словами?

Для некоторых лучший выход – действительно, постараться ничего не писать. У нас есть такие подзащитные, которым, правда, лучше ничего не писать. Потому что они даже после возбуждения уголовного дела за высказывание, которое – положа руку на сердце – довольно противное, все равно не понимают, что, собственно, не так.

Нельзя сказать, что основной массив административных и уголовных дел за высказывания в сети не имеет под собой рациональных оснований. В подавляющем большинстве как раз наоборот. Это единичные случаи, скорее исключения из правил, когда людей привлекают к ответственности явно необоснованно. Про такое обычно все узнают. Историю с раскрашиванием в фотошопе памятника Родины-матери в Волгограде, дела Соколовского – на самом деле, таких случаев всего несколько десятков на тысячи рассмотренных административных и уголовных дел. Иногда внимание властей повышается к определенным высказываниям – в какой-то момент связанные с Крымом высказывания были под очень серьезным вниманием, с этим нужно быть особенно аккуратным. Следить за конъюнктурой, понимать, что можно говорить, а что нельзя.

Есть стандарты русского языка, которые тоже нужно учитывать. Чтобы исключить высказывания, унижающие человеческое достоинство, достаточно не использовать некоторые слова, которые лингвистика считает маркерами ущемления. Это примерно то же самое, чем раньше в доинтернетовское время занимались редакторы и корректоры в классических СМИ. Теперь каждый сам себе СМИ, и соответственно – редактор, модератор и корректор. В этом и есть основные изменения. Если человек понимает, что пишет – по моему убеждению, приличными словами можно донести любую идею и высказать любую мысль. Кто этого не понимает – на тех падают шишки.

Илья Репин. «Арест пропагандиста». 1878

Государственная Третьяковская галерея

Бывает такое, что пишете что-нибудь в интернете и одергиваете себя, потому что видите потенциальное нарушение законодательства?

Конечно. Бывает, что меняю, исправляю, удаляю – бывает, что прошу наших юристов что-то удалить из опубликованного. И я не считаю, что это совсем плохо. Публичные люди должны в большей степени отвечать за свои высказывания и быть готовым к разного рода неприятностям. В этом смысле иногда хочется сказать жестче, чем приходится говорить – это правда.

Вы это воспринимаете как необходимое зло или что-то исключительно некомфортное?

Как необходимое зло. Помню времена в Твиттере, когда никто особо не парился о том, как формулировать свои мысли. Сейчас ситуация поменялась. Думаю, это естественный путь развития интернета и социальных сетей.

Только получается, что сегодня даже непубличные люди должны – ради своей безопасности – действовать как публичные.

В России это, к сожалению, так. Следователи и суды не учитывают количество лайков и просмотров у видео или текста. Ко всем применяются одни и те же лекала – это в принципе неправильно, неоправданно и не соответствует международному стандарту. Условного говоря, Алексей Навальный должен быть аккуратнее в своих формулировках – в том числе потому, что он публичная фигура, его видео просматривают миллионы человек и его влияние на общественно политическую ситуацию тоже довольно велико. Больше, чем у какого-нибудь ноунейма из Ульяновска, чей пост прочитало два человека. К сожалению, российская уголовная политика и практика выстроены так, что их обоих будут привлекать к ответственности одинаково, будто между ними нет никакой разницы.