Задание на лето

«То, что Библия теперь есть внутри телефона, никак не умаляет ее статус»

Об отношении Русской православной церкви к реалиям эпохи цифровой революции рассказал «Новой этике» Федор Людоговский, к.ф.н., с.н.с. Института славяноведения РАН; сверхштатный клирик церкви Ильи Пророка в Изварине (Новая Москва)

Алексей Корзухин. «Перед исповедью». 1877. Государственная Третьяковская галерея
Текст: Станислав Наранович

— Слышали про кадилодрон? Может, фейк, но учитывая вертолетные облеты с иконой и освящение космических кораблей, не такая уж и фантастика. В иные эпохи церковь и технологические новшества были по одну сторону, скажем, на заре книгопечатания. Но сегодня это сочетание традиции и прогресса выглядит комично.

Помню, когда был ребенком, еще даже некрещеным, увидел где-то священника в очках. Они показались мне чем-то искусственным: вроде не должно быть у священника очков. Непонятно, откуда у меня взялась такая мысль. Но здесь комический эффект вызывает другое. За этой картинкой не столько христианское, сколько вполне магическое представление: чем выше мы заберемся с дроном, кадилом и святой водой, тем больше будет эффект. Как христианин я не могу этого принять. Все происходящее в церкви или молитве — это обращение к Богу, которого мы просим. Мы не можем переломить его через колено и сказать: «Я заказал сорокоуст в этих монастырях, и теперь будет так, как я хочу». Нет. Господь наши желания учитывает, но будет так, как хочет он. Поэтому батюшка с кадилодроном для меня ничем не отличается от потомственной ясновидящей, предлагающей свои сомнительные услуги.

С одной стороны, церковь — очень консервативный институт. С другой, вот я сегодня утром служил преждеосвященную, и когда пора было говорить проповедь, а потом еще читать канон, то охрип, понял, что дальше не могу. Тогда подключил, как обычно, микрофончик. Потом алтарники: «Когда свет включать, когда свет включать, батюшка?» Службы постовые, всё в полумраке, и такой смешной момент: ну не написано в церковном уставе, когда включать электрический свет. Конечно, это нельзя отнести к новейшим технологиям, но тем не менее. Церковный и храмовый быт меняется. Сейчас в первые четыре дня Великого поста читали Великий канон. Люди приходят с телефонами, планшетами, потому что текст на слух воспринять невозможно, он крайне сложный.

Библия в планшете

— Приложение YouVersion с электронной Библией установлено у сотен миллионов пользователей. Такие программы меняют повседневную жизнь верующих и церкви? Священник может читать Библию со смартфона в ходе службы?

Я сам этой программой пользуюсь. Учу с ее помощью язык: читаю Евангелие на испанском. Другое дело, что Евангелие в храме — это богослужебный предмет. Оно толстое, лежит на престоле, так и называется — напрестольное Евангелие, ты с ним куда-то выходишь, благословляешь народ. Это предмет поклонения, антуража. Но в разных ситуациях может быть по-разному. В каких-то походных условиях можно и обойтись. Я слышал о священниках, которые во время службы под открытым небом в каком-нибудь детском лагере читали с планшета, а потом этим планшетом народ благословляли. Это немного смешно, потому что непривычно, но такова жизнь. Во всем есть градация. На главных службах — да, напрестольное Евангелие. Если что-то менее важное, можно прочесть евангельский отрывок из Требника. На проповеди я пару раз читал что-то из Писания с телефона. Это вопросы не догматические, а технические. Есть определенная традиция, от которой мы отступаем по мере необходимости и руководствуясь представлениями о допустимом.

Василий Перов. «Первые христиане в Киеве». 1880

Государственный Русский музей

— Но преклонение перед книгой как сакральным объектом уходит в прошлое?

Сейчас РПЦ в неплохом положении: деньги есть, с государством отношения пока хорошие. Поэтому для приходов и монастырей нет никаких оснований отказываться от напрестольного Евангелия в храме, хотя оно может стоить несколько сотен тысяч рублей. Но лично я не видел бы ничего плохого, например, в интернет-сервисе, который компоновал бы службу на конкретный день. Совокупность богослужебных книг — это гипертекст. Вот они стоят на полке — двенадцать томов Минеи, Октоих и так далее, — и по определенному алгоритму мы берем из одной книги это, из второй другое, так составляется текст на конкретный день. Сейчас это делается руками, но не так уж трудно представить себе сервис, благодаря которому чтецу не пришлось бы обкладываться этими бесконечными книгами. Однако это не сознательный и пафосный отказ от традиции. Если жизнь заставит, то все это будет. То, что Библия теперь есть внутри телефона, никак не умаляет ее статус.

— В мессенджерах есть боты, раз в день присылающие отрывок какой-нибудь книги, чтобы чтение было регулярным. Читали бы так Библию?

Лично меня это несколько раздражает. В фейсбуке френды время от времени постят просто куски из Евангелия. И что? Что ты хотел сказать? Я все это читал, зачем мне это в ленте? Если бы я увидел какую-то мысль по этому поводу, то, может быть, и прочел бы. А для кого-то это может быть подспорьем. Бегает мама, детей развезла, у нее есть три минуты между делами, села, увидела кусочек из Евангелия — есть над чем подумать. Для какого-то и такое чтение — реальная духовная польза. Хорошо, что есть сама возможность пользоваться этим, сам выбор.

Виртуальная проповедь

— Сетевое общение не препятствует духовной жизни?

Отчасти, конечно, препятствует. Не в том смысле, что я весь такой духовный, а тут какие-то технологии окаянные. Как и другие люди, иногда я провожу слишком много времени в интернете. Иногда от этого устаешь. Некоторое время назад я уходил из фейсбука почти на год. Может, это моя мнительность, но иногда напишешь и думаешь: а что люди скажут? А вот этот как отнесется? Но потом вернулся, потому что фейсбук — это площадка и для разных обучающих курсов.

— Смотрели канал на YouTube «Batushka ответит»?

Слышал, но ничего не смотрел.

— Давайте посмотрим. (Смотрим начало роликов «О православной медицине» и «Про католиков».) Вам не кажется это чересчур вульгарным?

По-моему, нет. Речь идет о просвещении, проповеди, миссии. Вернитесь к истокам и посмотрите, как действовал апостол Павел. Он действовал так, чтобы его слышали: «Для иудеев я был как иудей, для эллинов как эллин, я стал всем для всех, чтобы привести к Господу хотя бы некоторых». Он подстраивался под ситуацию, говорил с людьми на языке, который они готовы были слышать. Павлу надо было плыть куда-то — он садился на корабль и плыл, а не делал вид, что это какие-то модернисты придумали. Поэтому то, что делает отец Александр, здорово. Это тот язык, который понятен молодому поколению.

Формы должны быть разные, даже эпатажные. У нас любят говорить: специфика русской святости — это юродивые. А кто это такие? Юродивый — это благочестивый дедушка, изрекающий истины? Нет, юродивый — это сумасшедший, дурак, дурак ради Христа. Человек, который, может, притворялся, а может, действительно был не в себе. Но при этом не просто дурак, а светится человек, видно: Бога любит, людей любит. Но при этом совершает символически эпатажные действия. Нагадить в церкви, прийти на пир к царю и трясти у него перед носом кровавым мясом. Как Василий Московский и Иван Грозный, который говорит: «Я христианин, мяса в пост не ем». А Василий ему: «Но кровь христианскую пьешь». Это эпатаж. То, что за пределами социальной нормы, за пределами общепринятой этики, но мы этим гордимся. Тогда какие вопросы к отцу Александру?

Мы живем в России, я священник РПЦ. Но мир-то большой. Мы сейчас рассуждаем, хорошо что-то или нет, но все это уже давно есть. Даже если посмотреть на католиков, не говоря про лютеран и баптистов. Все это они используют, и никаких вопросов не возникает. До нас просто доходит, как всегда, с опозданием.

Мир новых грехов

— В интернет-эпоху возникло множество новых видов порицаемых или преступных поступков — cyberbullying, cyberstalking, revenge porn и так далее. Противостоит ли им церковь как-то, помогает справиться с последствиями пострадавшим?

Может быть, и есть какие-нибудь продвинутые священники, которые в этом что-то понимают и могут адекватно сформулировать проблему. Но для многих священников интернет — это просто зло. Поэтому чаще в тонкости не вдаются и просто говорят: «Гадость, не надо туда лазить, лучше на службу сходи».

Мне кажется, проблема в другом. Интернет — это техническое средство, но люди все те же. У кого-то одиночество, у кого-то комплексы, психические расстройства, неврозы и так далее. Все это новым образом преломляется в интернет-среде. Но сама проблема, как и прежде — для социологов, психологов, психиатров. Беда церкви и даже всего нашего общества — это крайне низкая психологическая культура. Мы не привыкли обращаться к психологам, для нас все «психо-» стигматизировано. Ко мне на исповедь приходит прихожанка, описывает, как неадекватно себя ведет, понимает, что у нее есть проблемы. Я говорю: «Сходите к психологу, поговорите, может, все решится». А она: «Куда вы меня отправляете, я что, больная, как на меня муж будет смотреть!» Было бы очень хорошо, если бы священников в семинарии учили не только кадилом махать и вникать в тонкости богослужебного устава, который все равно каждый коверкает как может, но и общаться с людьми. Священники должны изучать психологию, потому что многие люди в священнике видят бесплатного психолога. Человек стесняется идти к психологу, у него нет денег, но ему надо хоть с кем-то поговорить. И он говорит с батюшкой. А какой уж там батюшка попадется... Хорошо, если признается: «Я в этих твоих конкретных проблемах не понимаю, я не психолог, но хотя бы глупости не делай». А иногда ведь прямо говорит: делай так-то! Священнику, скажем, жалуются: «Меня муж бьет». А он отвечает: «Терпи, Бог терпел и нам велел». Ну какое терпи, если сейчас бьет, а через неделю убьет? Кто за это понесет моральную ответственность, если приходили посоветоваться к священнику?

— Можно пойти еще дальше и провести аналогию между исповедью и постами в социальных сетях.

Как говорят, Фрейд украл исповедь у церкви.

— Именно. А социальные сети украли ее у Фрейда. Люди все чаще и чаще склонны к довольно интимным откровениям о своей жизни в интернете — исповедуются теперь фейсбуку.

Я во многом согласен с вами. Конечно, аудитория социальных сетей лишь отчасти пересекается с церковной паствой (хотя иногда мне кажется, что мои прихожане в интернете не бывают вообще). Исповедь для меня — очень больной вопрос. Меня, мягко говоря, не сильно огорчит, если аудитория переместится в фейсбук. Действительно, исповедь — это во многом доморощенная психотерапия. Люди приходят поговорить о своих проблемах, переживаниях. Это не покаяние, как у того же апостола Павла, который шел по дороге в Дамаск, бабах — Иисус является — и все, его жизнь перевернулась. Вот это покаяние, это изменение жизни. А когда приходит человек и говорит: «Я сосиску съела в пост»... Ну хорошо, ты сосиску съела, я сосиску съел, и что теперь? О чем нам говорить? Это не покаяние. Людям надо выговориться, надо, чтобы их кто-то услышал. Сегодня я начал службу в девять, полдвенадцатого она почти закончилась, но потом мне надо исповедовать. Там ждет несколько десятков человек, и некоторые начинают мне рассказывать такие истории. Они пришли, им надо, поэтому закончил я в час.

Если у людей есть какая-то аудитория, которая слушает, дает советы или принимает хоть какое-то участие, если у человека есть возможность выговориться и не отнимать время у священника — это хорошо. Мы все понимаем, что такое общение немного другое. Не глаза в глаза, не посидеть чайку или чего покрепче выпить. Некий суррогат, с одной стороны. С другой, людям же действительно становится легче.

Вот был флешмоб #яНеБоюсьСказать. Среди моих френдов одна женщина написала про всякие истории, волосы дыбом встают. Казалось бы, человек где-то рядом с тобой, кажется, что у него нормальная, сложившаяся жизнь. А что было в прошлом, все эти случаи насилия? Она про все рассказала. Это и на меня воздействие производит: я понимаю, что все гораздо серьезнее, чем мне казалось в моих розовых очках. А она получает психологическую поддержку, ей важно сказать о том, что она в себе носила десять, двадцать лет. Но это уже не конкуренция между соцсетями и исповедью у священника, потому что она жертва. Каяться надо тому, кто приставал. Поэтому это больше похоже на психотерапию: она выговорилась, сняла с себя груз, наверное, ей стало полегче.

Электронное бессмертие

Алексей Корзухин. «Перед исповедью». 1876

Тверская областная картинная галерея

— В сериале «Черное зеркало» есть серия, где на основе оставшихся от человека в интернете данных собирают искусственный интеллект, который обладает воспоминаниями погибшего и может общаться с его близкими. Чем является такое общение с религиозной точки зрения?

«Черное зеркало» — довольно жуткий сериал, эта серия в том числе, хотя такие вещи происходят на наших глазах. Опять-таки, то, что такая возможность есть — это, наверное, неплохо. С религиозной точки зрения, я не вижу здесь ничего кощунственного или абсолютно запретного. Другое дело, что ведь это тоже суррогат, и здесь тоже есть психологическая проблема. Она с ним разговаривает и понимает: ну не то, не то, не совсем то! И, в конце концов, отправляет на чердак. Насколько это действительно помогает пережить утрату, преодолеть, переработать в себе? Не уверен, что помогает. Но, может быть, кому-то и поможет. С кем мы в таком случае говорим? С каким-то цифровым слепком, подобием. Все это, в общем-то, было: то, что осталось от человека и пробуждает воспоминания, создает эффект присутствия. Я вот недавно нашел дедушкины письма — хорошо их перечитать иногда. Или какие-то старые фотографии. Но когда это будет доведено до такого технологического совершенства, как в «Черном зеркале», неизвестно, какой эффект произведет на тех, кто будет этим пользоваться.

— Если сознание человека полностью перенесут в компьютер, это будет по-прежнему тварь Божья? Церковь признает такую сущность?

Хороший вопрос, как раз в четвертом сезоне «Черного зеркала» об этом было. Здесь возникает вопрос: что такое человек? Если брать церковное учение, говорят о дихотомическом или трихотомическом естестве человека: душа и тело или дух, душа и тело. Если же мы действительно просто организм, и мозг — носитель нашего сознания, тогда я верю, что такой перенос возможен. А если возможен, то неминуемо будет, как бы церковь к этому ни относилась. В «Черном зеркале» есть интересные примеры, когда продление жизни — к радости человека, но прекрасно показаны и злоупотребления такими технологиями. Если мое сознание — это цифра, файл, то я внутри, а кто-то снаружи. И тот, кто снаружи, может делать со мной что угодно. Вот что страшно.

— Проблема смерти для церкви и религиозного сознания всегда имела ключевое значение, религия обещает спасение от смерти. Церковь должна безоговорочно осуждать технологическое развитие в направлении цифрового бессмертия?

Я очень легко представляю, как будут возражать и православная церковь, и протестанты-фундаменталисты. Но это не совсем то бессмертие. Спасение, о котором мы говорим, — это, прежде всего, встреча с Богом: новый мир, о котором говорится в Откровении Иоанна Богослова, новое небо, новая земля. Можно вспомнить «Последнюю битву» в «Хрониках Нарнии» Льюиса. С одной стороны, тот же самый, с другой, иной мир, жизнь непосредственно с Богом. Цифровые технологии этого не дают. Все, что они обещают, — по сю сторону бытия. Просто это другой материальный носитель, где жизнь будет протекать, быть может, неограниченно долго — но все равно здешняя жизнь. Конечно, это порождает множество этических и социальных проблем. Но это не бессмертие, о котором говорит Евангелие. Так что прямого конфликта здесь нет.

Однако это имеет смысл обсуждать, если, взломав мозг, считав с него всю информацию, мы получим копию человеческого сознания. Пока что я не уверен, что это действительно возможно. И христианское вероучение, и какие-то эзотерические практики, и исследования на грани науки говорят нам, что человек — это не только кусок мяса.

— Думаете, душу невозможно квантифицировать и перенести на другой носитель?

Я верю, что у меня есть душа, но как именно она соотносится с телом — не понимаю. С библейской точки зрения, смерть — это что-то неестественное. То, что мы привычно говорим: «Человек умер, душа отделилась от тела» — это ненормально, так не было задумано. Душа существует вместе с телом, но как они соотносятся, влияют друг на другу — вопрос очень интересный и не вполне понятный. Если душа — это функция или тень тела, не исключено, что ее тоже можно перенести на другой носитель. Но все может оказаться гораздо сложнее.

— Как вы относитесь к мемам? Мемы религиозного содержания довольно часто появляются в каналах и пабликах с интернет-юмором. Они могут быть циничными, нравоучительными или весьма абстрактными: например, попугай просит у Иисуса дать ему сил.

Попугайчик молится... Нет, мне это ни о чем не говорит (смеется). Может, это к чему-то отсылает, но я не знаю к чему. Но ведь такое всегда было. Когда-то были басни, чья мораль становилась крылатым выражением. В советское время рассказывали анекдоты, иные из которых становились своего рода притчами, или самая яркая фраза анекдота тоже становилась крылатой. А в интернете работают соединения визуальных образов и текстов. Сама по себе это достаточно естественная вещь.

— Вам не кажется это богохульством?

Лично я стараюсь не оскорбляться. Помните, как у Высоцкого: «Я не люблю насилья и бессилья», и дальше в ранней редакции было «и мне не жаль распятого Христа», но в канонической уже «вот только жаль распятого Христа». Когда про Спасителя, который на кресте за нас умер, шуточки какие-то — мне несколько больно. Остальное может быть в разной степени кощунственным, достаточно безобидным или трогательным. Помню, была такая картинка: Мария пытается выкупать маленького Иисуса, а он стоит на воде. Она ему говорит: «In!» Купать тебя надо, не ходи по воде. Трогательно же.

Закон, который у нас приняли [федеральный закон о защите религиозных убеждений и чувств граждан — прим. ред.], — это ужасно. Пример последних дней: сожжение вроде как «костела» в Никола-Ленивце. Мои друзья-католики (да и не католики тоже) ужасно оскорбились. Нет, я понимаю, какой бы ты ни был толерантно-либеральный, у каждого есть болевые точки. Но это еще не основание, чтобы все запретить, всех посадить. Речь же об искусстве, акционизме. Художник в широком смысле порождает текст, зритель его интерпретирует. Сколько зрителей, столько интерпретаций. Мы можем, конечно, говорить, что кто-то сознательно издевается над Богом, ай-яй-яй, вредит себе. Ну, может, вредит. А может, и не вредит. Бог от этого, по крайней мере, никак не страдает.

Цифровой духовник

Франц Рубо. «Православная служба». Конец XIX - начало XX вв.

Artnet Worldwide Corporation

— Будущее церкви — аналоговое или цифровое?

(Смеется). Как раз на днях читал: какой-то пастор создал чисто виртуальную церковь. Проводит богослужения на сайте, где представлены люди со своими аватарами. С нашей, православной точки зрения (а мы ведь такие традиционалисты), это дичь какая-то. С другой стороны, вот человеку надо исповедоваться или просто поговорить со священником, который в другом городе. Потому что в городе или деревне, где живет этот человек, священник или возлагает, как говорит Евангелие, бремена неудобоносимые, или требует чего-то, в душу лезет — ну, невозможно. Поэтому он прибегает к исповеди по интернету. У меня такие случаи были. Конечно, если по канонам, то человек должен стоять вот здесь, я должен надеть епитрахиль, выслушать его, епитрахиль потом ему на голову возложить, прочесть молитву и так далее. С другой стороны, какая разница? Если я имею достаточно полное представление о нем, если это не какой-нибудь пранкер, то зачем мне его видеть? Духовничество по интернету существует уже даже в православной церкви. Похожее ведь и ХХ веке было, не говоря уже об Иоанне Златоусте с Олимпиадой. Люди не всегда могли доехать до своего духовника, которого, допустим, за 101 километр сослали. И происходило письменное общение, наверняка исповеди тоже так принимались. Это же общая тенденция, что мы все меньше связаны с конкретным местом. Год назад я занялся коучингом, у меня один клиент в Техасе, другой на Магадане, третий в Киеве, условно говоря. Эти люди нашли меня, я нашел их — хорошо же, что есть такая возможность.

Несомненно, отчасти будущее церкви цифровое. Со временем церковь будет все больше какими-то своими частями уходить туда. Никакой трагедии я в этом не вижу, напротив — это компромисс. С развитием технологий это будет проявляться все полнее, появятся какие-нибудь голограммы, как в «Звездных войнах». Но чтобы церковь целиком туда ушла? Это я с трудом могу представить.

— Эффект духовничества не исчезает из-за самой специфики медиа, будь то смартфон, браузер или какое-то конкретное приложение? Все-таки традиционные представления предполагают более тесный контакт между наставником и кающимся.

Лично я не сторонник подобных отношений, сам на этом обжегся. Об исповеди прямо сказано: священник — свидетель. Он не должен говорить, как надо: «Сын мой, делай это, это и это». Он скромненько стоит и слушает. А человек к Богу обращается. В Евангелии сказано: не называйте никого отцами. Это в православии так сложилось — «отец Федор». Но надо понимать всю условность такого наименования. Если из священника, епископа или какого-то старца делают культ личности, это уже не христианство. Потому что человек, который на пьедестале, Христа закрывает. Тогда кому мы, вообще, молимся и у кого помощи просим?