Цивилизация обиженных

Израненный Твиттер

Нелепые обиды в немногословной социальной сети

Уинслоу Хомер. «Петушиный бой». 1885. Art Institute of Chicago
Текст: Дмитрий Левин, Оксана Мороз

Материал подготовлен в рамках проекта «The Earth Is Flat - Kак читать медиа?», реализуемого Гёте-Институтом в Москве и порталом COLTA.RU при поддержке Европейского союза

***

Твиттер уже давно перестал быть просто социальной сетью для публичного обмена короткими сообщениями, микроблогинговых заметок. Как и прочие сервисы подобного рода, он превратился в пространство создания персональных имиджей, репутаций, где каждое высказывание – сделанное даже на пару десятков фолловеров – оказывается осознаваемым или нет, но актом самоидентификации.

Иногда это отвоевание права на субъектное мнение связано с профессиональными занятиями пользователей. Так, сеть – как и многие другие «социальные» платформы – политики используют для важных заявлений: т.н. «Твиттер-дипломатия» («Twitter diplomacy» или «twiplomacy») имеет почти официальный статус формы публичной дипломатии. А знаменитости устраивают в Твиттере «звездные войны», публикуя друг о друге информацию личного характера. Таким образом люди-бренды создают вокруг себя вполне трансмедийную историю, состоящую как из профессиональных продуктов (фильмов, сериалов, клипов), так и из как будто частных переписок.

Впрочем, «рядовые» пользователи тоже применяют Твиттер для наращивания статуса активного субъекта. Эффект гражданского участия в конструировании онлайн общественного мнения возникает за счет бурного обсуждения любых минимальных происшествий и больших инфоповодов, себя любимых и окружения. По законам, отмеченным еще социологом Никласом Луманом, чтобы такие медийные дискуссии стали заметны (а иначе зачем о них писать публично?), их желательно превращать в локально интересные конфликты и скандалы. А где конфликты – там и новые обиженные и оскорбленные, считающие своим долгом заявить о случившемся унижении. Иногда это помогает получить отмщение в борьбе за частную и/или социальную справедливость.

Вообще же, демонстрируя себя в качестве объектов предвзятости, жертв чужих неправильных умозаключений, пользователи не столько обнажают собственную беззащитность перед лицом агрессии, сколько обретают новую власть. Власть, указуя на кого-то как нарушителя общественных норм, взывать к коллективным битвам за добродетельность. Используя функционал Твиттера и его аффордансы (например, хештеги), они с удовольствием практикуют brigading и в целом, обижаясь, только обретают мощь давления на окружающих.

Как это выглядит на практике? Мы решили отобрать несколько твитов, не связанных с большими медиаскандалами, и продемонстрировать, каким образом их авторы конструируют опыт переживания обид и негодования. Наша «выборка» репрезентативна в том смысле, что рандомна и позволяет зафиксировать самые разные состояния уязвленности. Мы предлагаем делить их на «обиды» трех категорий: те, что индуцированы оценкой своего же собственного поведения и являются публично проявленным актом автоагрессии; те, что предъявляются онлайн в ответ на кажущуюся очевидной дискриминацию со стороны других людей; и, наконец, те, что оказываются одновременно результатом несправедливых, если не неправомерных действий властных или бизнес-инстанций, и, будучи представленными в сети, дают шанс на восстановление «объективной» справедливости по конкретному вопросу. На проведенный анализ нас вдохновил метод дискурс-анализа, позволяющий, в одном из своих вариантов, обнаруживать в высказываниях структурные элементы, риторические фигуры для выражения властного доминирования «своих» над «чужими» (или «другими»), дискриминационных намерений в отношении этих «чужих»/«других» и, следовательно, следы притеснений.

Сам себя не обидишь, никто не обидит

Поскольку Твиттер – пространство «самопродвижения», пользователи здесь много и часто пишут о себе и своих проблемах. Значит, практикуют сеансы самоанализа – не без надежды на получение своей доли «социальных поглаживаний» и одобрения. В наиболее деструктивных формах этот самоанализ выглядит как жалобы на несоответствие совершенных действий и любых намерений некоему идеальному и/или навязываемому представлению о «правильном».

Давление нередко воображаемой и лишь вероятностной, но принятой пользователем за обязательную норму поведения в тех или иных ситуациях модели провоцирует таких публично рефлексирующих людей проявлять агрессию в свой же адрес. Когда «я» не справляюсь с предъявляемыми к «себе» же требованиями, то становлюсь тем самым недостаточно хорошим, отвергаемым «другим». Повод для самобичевания – например, совершенный проступок или отсутствие социально одобряемого действия – может быть пустяковым, а вот осуждение – довольно длительным и неприятным. В результате человек сам себя винит и тем больше ранит. И, возможно, одновременно обижается на самого себя за недоверие к собственным решениям.

Устройство Твиттера и местного комьюнити может по-разному влиять на ситуацию селф-блейминга. С одной стороны, никогда нельзя сбрасывать со счетов конструируемость любого публичного сетевого образа. Профиль и живой человек не идентичны друг другу, следовательно, написанное онлайн скорее выполняет роль манифеста, нежели исповеди. С другой стороны, не принимать всерьез онлайн высказывания нельзя: в мире, где люди всерьез прорабатывают с чат-ботами психологические проблемы, с которыми следовало бы обратиться к специалистам, сетевые сервисы перестали быть игровой площадкой и неотличимы по степени «реальности» от оффлайн мира.

Пожалуй, самое правильное, что можно сказать о таком самобичевании в Твиттере, – оно, как и его последствия, можно настраивать и контролировать. В конце концов, всегда можно самокритично написать про себя гадости, получить от тщательно взращенной аудитории поддержку и уничтожить твит. Главное – не делать резервное копирование записей! Иначе близкие сердцу акты самокопания рано или поздно окажутся архивированными, выгруженными в виде файлов и станут сопровождать их авторов уже и в оффлайн среде.

Ад – это другие

Наиболее очевидным примером демонстрации публичной обиды в Твиттере (возможно, в силу его механик) оказывается проигрывание следующего сценария. Происходит столкновение с чужим утверждением или действием (стереотипом, культурной нормой, привычками) – например, в формате твита или реакции в другом публичном пространстве. Оно воспринимается как негативная репрезентация, оскорбление (меня или группы, к которой я принадлежу) и, возможно, стремление «меня»/«нас» унизить и дискриминировать как «других». В ответ на эту реальную или потенциальную стигматизацию от лица неких «элит», имеющих право раздавать оценки, возникает встречная агрессия со стороны субъектов, которые видят себя в качестве представителей тех самых «других».

Между тем, миноритарии, в большом оффлайн мире представляющие собой нередко слабо структурированные группы (в том числе, в силу притеснений), в онлайн среде зачастую предстают в виде мощного комьюнити, в полной мере использующего силу слабых связей. И это сообщество вполне готово рассматривать любое критическое суждение и отклик в свой адрес в логике противостояния «мы, угнетаемые»/«они, угнетатели», т.е. в качестве акта символического давления носителей элитистской оптики и привилегий. В таком случае обиды и обвинения в дискриминационных намерениях возникают, например, как эффект от провокативных высказываний. Скажем, своего рода ксенофобских, построенных вокруг экзотизации и маргинализации тех, кто чужд говорящим географически, а, значит, и социально. Такой получается странный гибрид изводов расизма и ранкизма, который распространяется тем сильнее, чем больше людей оскорбленно принимаются ретвитить и комментировать соответствующий пост.

Нередко при столкновении с предрассудками, которые касаются конкретных групп людей (близких или определяющих «мою» идентичность), ощущение обиды дополняется имплицитным желанием выявить источники этих заблуждений и предъявить их в качестве оснований для производства несправедливости. И вот тут возникает еще один любопытный эффект: те, кто полагают свои убеждения правильными, но дискриминируемыми, начинают весьма агрессивно оценивать остальных участников коммуникационного пространства. Столкнувшись с частным расхождением со своими взглядами (оно, кстати, может принимать количественно значимый объем), такие пользователи, уже не называя никаких имен, дают авторитетную в своей группе оценку вообще всего окружающего социального мира. Делается это весьма властно на всех дискурсивных уровнях, включая особые способы визуальной подачи мнений.

Впрочем, в приведенных выше примерах угадывается ответная реакция на конкретные проявления разных типов дискриминации. Часто же бывает, что обиженные пользователи, столкнувшиеся с какими-то сложностями, сами с удовольствием обобщают свой частный опыт до представления о тотальной, фундаментальной неправильности устройства жизни, в которой такие неприятности возможны. И жертвами такой генерализации оказываются окружающие. На них частным образом обиженные навешивают всевозможные оскорбительные ярлыки и обвиняют в ущемляющих других действиях, которые те вряд ли совершают.

Например, находясь в прогрессивном пространстве модного онлайн сервиса, можно пожаловаться на разного рода цифровую неграмотность людей. И предъявить себя как современного человека, третируемого этими морально устаревшими любителями незащищенных мессенджеров и прочего хлама. Таким образом вообще-то решается сразу несколько задач: демонстрация собственного множественного превосходства, принадлежности к «сильной» группе (которая в данном случае равна комьюнити пользователей Твиттера) и, одновременно, усталости от несознательности представителей иных групп потребителей цифровых сервисов и устройств. Которым, конечно же, приходится идти навстречу – ну, потому что пока «мы», прогрессивные пользователи Твиттера (можно подставить название другого популярного интернет-сервиса), не договоримся, что это угнетение, надо оставаться верными себе – современными и хотя бы местами показательно толерантными.

От такой генерализации до часто немотивированной обиды на других пользователей за их привычки – один шаг. Казалось бы, почему чье-то чувство оскорбленности должно обсуждаться как значимый факт? А потому что в мире Твиттера (и вообще социальных сетей) у переживаний нет измерения кажимости: любое ощущение актора, опубличенное и предъявленное, предстает социальным фактом. Можно долго спорить, достаточно ли, скажем, гостинг значимый и вредный феномен, чтобы угрожать людям физической расправой. Однако тяжело доказать, что столкновение с таким опытом нарушения норм онлайн общения (которые, конечно, ситуативны, но все же предполагают следование некоему привычному в оффлайн среде канону «нормальности») не может стать источником обиды – то есть пассивной агрессии. Просто у некоторых, в том числе, от бессилия и невозможности что-то поменять в фактической ситуации общения, она превращается в агрессию активную, или как минимум в ее обещание. А поскольку в сети люди часто весьма атавистично убеждены, что псевдонимы успешно скрывают личности, то и такая агрессия выглядит неопасным всплеском эмоций, ответственность за которые можно не нести.

И, конечно, особым жанром публичной жалобы на окружающий мир становится обсуждение онлайн того, что раздражает оффлайн. Таких жалоб тем больше, чем частотней оказывается отсутствие нормативных правовых регуляций определенных систем поступков. Скажем, если общественное опасное поведение в оффлайн мире не встречает мягкую, но действенную реакцию в виде политик «снижения вреда», а скорее сопровождается запретительными и ограничительными мерами, то в сети люди будут жаловаться, например, на людей с вредными привычками. Ну, потому что нормативной позицией оказывается имплементированное в закон осуждение; переведенное в плоскость наивных и повседневных реакций оно порождает бытовую дискриминацию. И тут уж обидно становится, если частная борьба за «правильное поведение», которое со стороны похоже на жесткое дисциплинирование всех и вся, не получает поддержки.

Наконец, символический перенос обид из оффлайн мира в онлайн может быть попыткой свести здесь, в почти игровом пространстве, счеты с теми, кто там кажется несправедливым притеснителем. И снова актуальной становится убежденность в анонимности пасквилей и жалоб; снова сетевая площадка кажется безопасным полем канализации негативных эмоций, хорошим местом для выражения обиды как пассивной агрессии.

Интересно, что акт коммуникации в таком случае выглядит одновременно как реализация желания задеть обидчиков и быть замеченным в этом действе (ими или хотя бы социально близкими для них людьми) и при этом не показаться агрессивным в своем окружении. Как говорил известный специалист по оскорблениям, дискриминации и манипуляции Эрик Картман, «это называется и вишню съесть, и косточкой не подавиться». Конечно, при современном устройстве сетевых общественных площадок пользователи научились различать такие, в общем, безосновательные попытки рядиться в белые пальто. Но тех, кто облекает свои обиды в формат недовольства высокоморальных субъектов, это не останавливает.

Обида и сатисфакция

Стоит отметить, что перечисленные выше публичные «обиды» – несколько амбивалентная по своим эффектам публикационная активность. Оценка таких «обиженных» может серьезно варьироваться в зависимости от того, принимают ли другие люди современную установку на безусловную поддержку пострадавших в ситуации (не)проявленной агрессии и/или безусловную нулевую толерантность к насилию.

Однако есть такая категория «обид», которые буквально всеми окружающими оцениваются положительно, как утилитарно полезная деятельность. Это «обиды» на компании, представителей бизнеса, прочих властных агентов, которые предъявляются за некачественное оказание услуги и служат способом напоминания этим институциям о существующем сетевом общественном наблюдении за ними. И онлайн контролем качества их работы. И, вообще-то, аналогом записей в «жалобную книгу».

Понятно, что степень влиятельности подобного дискурса зависит от бизнес-культуры конкретной компании, привычки реагировать на обратную связь от потребителей, работать с возражениями. За исключением тех бизнесов, для которых онлайн пространство выступает главным полем промо-активности и источником клиентов, остальные пока оставляют за собой право игнорировать реакции аудитории. И если компания представлена на рынке цифровых услуг, но при этом является монополистом, то адекватный ответ на высказанную жалобу тоже можно не получить. Даже в том случае, если обиженные отмечают компании в постах – в надежде через SMM-специалистов запустить процесс решения вопроса. Тем не менее, и в ситуации игнорирования со стороны компании-обидчика из такой публикации можно извлечь практическую пользу: еще некоторое количество людей, которым она попадется в ленте, смогут составить свое мнение о качестве оказываемых услуг. Значит, «жалобная книга» Твиттера заработает не только как пространство для выражения эмоционального негодования, но и как вызов репутациям и имиджам. Правда, степень обоснованности этих вызовов в каждом случае стоит проверять.

И нельзя забывать, что подобные, даже самые объективно корректные «жалобы» феноменологически очень перекликаются с замечаниями «диванных экспертов». Последние тоже имеют привычку выражать негодование и обвинять всех окружающих в непрофессионализме, дилетантизме, грубых ошибках и т.д. Такое сходство функциональных замечаний и дисфункциональных злобных окликов продиктовано единством среды, используемой для публикации. Раз эта среда устроена так, что провоцирует на производство мнений и суждений по любому поводу и в горизонтальном режиме, то неизбежно возникает множество говорящих акторов, содержание и смысл посланий которых только в редком случае могут быть отрегулированы извне.

В некоторых случаях регуляцией их активности может заниматься само сетевое сообщество – например, посредством коллективного указания на чрезмерность реакций или их нерелевантность. Правда, всегда есть шанс, что люди, стремящиеся установить какой-то режим социального порядка онлайн, превратятся в итоге в самопровозглашенных «моральных камертонов», чьей основной активностью окажется травля несогласных и неправых, а также демонстрация самых разных свидетельств собственного превосходства.

И тогда Твиттер (или любой другой сервис) из площадки для обсуждения новых договоренностей о нормах общения и поведения станет пространством тотальной враждебности. Таким цифровым местом ведения локальных «войн всех против всех», предъявляемых в форме открытой и пассивной агрессии, ресентимента и простых эмоциональных обид, дискриминации и борьбы за социальную справедливость. Заметим, пока он таковым и выглядит.