Цивилизация обиженных

Всеобщая история обид: от Каина до Ницше

Как человечество спасалось от разрушительной силы обид. И почему это перестало работать

Мариотто Альбертинелли. «Жертвоприношение Каина и Авеля». Ок.1510. Harvard Art Museums
Текст: Андрей Громов

Материал подготовлен в рамках проекта «The Earth Is Flat - Kак читать медиа?», реализуемого Гёте-Институтом в Москве и порталом COLTA.RU при поддержке Европейского союза

Вообще-то люди обижались всегда. Все, всегда и на все.

Европейская литература буквально начинается с обиды. «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал». Собственно, «Илиада» и есть повествование о последствиях обиды Ахиллеса на царя Агамемнона, забравшего у героя часть добычи – наложницу.

Да что литература. История мира начинается с той же обиды. Каин принес Господу дары своего труда, но Господь отвернулся от них, зато принял дары его брата Авеля «от первородных стада своего и от тука их», из-за чего «Каин сильно огорчился, и поникло лицо его».

В общем, не будет особенно сильным преувеличением сказать, что история человеческая как большая, так и малая движима обидами. Впрочем, тут сразу нужно оговориться. Может, история и движима обидами, но если бы все и вправду обижались на всех и всегда, то никакой истории не получилось бы. А была бы сплошная война всех против всех.

Социальные иерархии как защита от хаоса обид

Иоганн Саделер I. «Каин, убивающий Абеля». 1576 год

The Metropolitan Museum of Art

То есть на самом деле обижались не все, не всегда и не на все. Обида – это, во-первых, социальный феномен. Даже на уровне физиологи чувство обиды не считается врожденным (в отличие от гнева или страха, например), оно возникает вместе с минимальным социальным опытом. Во-вторых, феномен коммуникативный. Трудно обидеться на того, с кем ты не общаешься и с кем совсем не пересекаешься.

Социальные иерархии ограничивали и упорядочивали обиды. В мире жестких социальных иерархий обида – следствие нарушения социального статуса человека. 

Обижаться можно только на равного – Ахиллес считает себя равным Агамемнону, хоть тот и руководит войском. Жермена де Сталь, обиделась на Наполеона из-за его невнимания к ее восторженным чувствам к нему – но после всех революций и эмансипаций она воспринимала себя равной властителю (что и доказала в итоге, создав своей деятельностью массу проблем для императора). 

Или из-за равного (обиду Каину нанес Господь, но обиделся он на Авеля). Тот, кого по социальному статусу можно отделать палкой, наказать или казнить – не может обидеть.

Большая часть истории человечества прошла в условиях социального неравенства, внутри систем с жесткими социальными иерархиями и коммуникативной разобщенностью. Совсем неприятное и часто совсем несправедливое разделение людей, тем не менее, сдерживало разрушительный хаос бесконечных обид.

Но если вдруг представить себе общество, где социальные границы стерты и технологию, которая позволяет людям общаться друг с другом без пространственных и временных ограничений, то жди беды. Точнее обиды. А точнее бесконечную череду обид. Всех на всех.

Если кто прибьет к воротам рога или назовет пассивным гомосексуалистом

Закон XII таблиц в Древнем Риме. Гравюра XIX века

Wikimedia Commons

Итак. Обидеться может только равный на равного и это сильно сужало круг тех, кто обижался. Но не всегда. Рим, например, был большим городом (а потом и вовсе огромной империей), все граждане, которого были равны между собой и находились в тесном коммуникативном взаимодействии – то есть жили рядом, постоянно общались, а значит, обижали и обижались друг на друга. Римляне решили эту проблему, включив в свою правовую систему – Римское право – кроме преступлений (лишение человека жизни или имущества) понятие iniuria – причинение обиды. Изначально в Законах XII таблиц (первый свод Римских законов V века д.р.х) вопрос об обиде решался просто: тот, кто причинил обиду должен выплатить 25 ассов. Но по мере того как Рим превращался из маленького города на берегу Тибра в могущественную республику, была разработана сложная система оценки обид. Кто, кого, когда, где и как обидел – все это становится важно для оценки наказания и возмещения за обиду.

Понятие iniuria как и все Римское право пережило Римскую империю и перешло в кодексы законов средневековых государств. Но с определенным смещением, на которое указывает историк Александр Морей: в сословном средневековом обществе закон этот становится законом о защите чести. В Риме, где все свободные граждане равны, обиды имели общий (общеправовой или даже можно сказать общечеловеческий) характер, в средневековом мире – сословный и ситуативный. Потому, в том числе, так весело читать средневековые своды законов об обидах: «Если кто прибьет к воротам рога, назовет пассивным гомосексуалистом, будет тыкать палкой в зад или в лицо»; «если кто будет лаять, петь песни дурным голосом, громко шаркать»; «если кто будет жечь вонючие предметы и дым пойдет к соседу наверх, или мыть пол вонючей жидкостью, а вода просочится вниз».

Причем законы о защите чести касались вовсе не только высших сословий. Для каждого сословия и каждой общины законы дополнялись своими ситуациями.

Прощайте и прощены будете

Питер Брейгель Старший. «Христос и женщина, уличённая в прелюбодеянии». 1565

Courtauld Gallery

«Так и Отец Мой Небесный поступит с вами, если не простит каждый из вас от сердца своего брату своему согрешений его», – эти строки из Евангелия от Матфея (Мф. 18:28) перевернули сам принцип отношение к обиде. Как минимум, для христиан. Впрочем, идея всепрощения задана не только этой строкой, но всей логикой Нового завета. Наше спасение зависит от милости божьей, от способности Бога прощать нас и наши грехи, а значит, от нас требуется так же относиться и к другим людям – «Прощайте, и прощены будете» (Лк. 6: 37).

Причем речь идет не только о мелочных обидах, но и об обидах серьезных и «правомерных». Логика христианства призывает прощать и тех, на кого «затаить обиду» было бы справедливо. Потому что «если ты не прощаешь врага, то не ему наносишь вред, а самому себе: ему ты часто можешь вредить в настоящей жизни, а себя самого делаешь безответным в будущий день» (Иоанн Златоуст).

Итак, обида оказывается грехом, обидчивость – малодушием и отпадением от Бога. Причем одновременно это и самостоятельный грех (связанный с душевной распущенностью и потаканию низменным страстям – ср. похоть, чревоугодие, зависть), и прямое производное от других, в том числе смертных грехов (гордыня, гнев).

Но несмотря на все влияние христианства и христианской церкви люди не перестали обижаться друг на друга. Впрочем, в той же христианской логике – грехи даны нам как вечное испытание, с которым мы (люди, человечество) должны бороться, но окончательно искоренить их нам не под силу.

Более того, религиозность, в том числе христианская, породила еще один вид обиды – обиду на Бога. И если средневековый человек даже помыслить себе не мог обиду на Бога – слишком очевидна несопоставимость в статусе и принципиально неравенство в возможностях, то уже в XVIII веке – после эпох реформации и просвещения – отношение человека к себе и богу меняется.

Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет – и выше. Для меня
Так это ясно, как простая гамма.

Это пушкинский Сальери начинает свой монолог, суть которого в глубокой обиде на Бога за то, что Он дал музыкальный гений не ему – достойному и верному служителю, а «гуляке праздному» Моцарту.

Мне нужны и туфли, и помада,
Чтобы стала светлая душа.
Я молилась днями до упаду,
Но не получила не шиша.
Я просила нос чуть покороче,
И совсем другой размер груди,
Я молилась днём, молилась ночью,
Но без результата впереди.

Это другой вариант той же обиды, даже более распространенный. Впрочем, распространение этого варианта связанно уже с другой эпохой, которая начинается в 19 веке и в общем, продолжается до сих пор. 

Обиженные и озлобленные. Цивилизация ресентимента

Владимир Маковский. Этюд к картине «9 января 1905 года на Васильевском острове». 1905–1907

Государственный музей политической истории России

Итак, мир меняется. XIX век. Революции социальные и промышленные, реформация, эмансипация, урбанизация, газеты и журналы, заводы и канцелярии, акционерные общества и доходные дома. Книги, газеты, журналы. Социальные иерархии больше не разделяют людей на непересекающиеся множества. Разные люди работают, живут вместе. Конкурируют друг с другом за место под солнцем: за буханку хлеба, за зарплату в канцелярии, за столик в кофейне, за рюмку водки, за модное платье, за горшок с геранью и за тюль для занавесок.

Впрочем, начать стоит с XVIII века и революции, которую произвел Жан-Жак Руссо. Не он один, конечно. Но важен факт, что мир открыл человеческую ранимость и осознал ее как ценность. И как следствие этого открытия изменился статус обиды – обида стала показателем живой души человека, его способности чувствовать и испытывать эмоции. В этой революции сентиментализма и романтизма было много правды (тот же Руссо впервые описал значимость детских обид), но эта правда породила новую логику отношения к обиде: если тот, кто обижает, – плохой, значит, тот, кто обижается, – хороший.

А теперь вернемся в XIX век. У людей масса поводов для обид, а сдерживающие механизмы (сословное разделение, коммуникативная разобщенность, этикет, христианская проповедь всепрощения) ослаблены, зато у обиды теперь есть легитимный моральный статус — чувственности, человечности и добродетельности.

«Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, – знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большего удовольствия», – так  старец Зосима в «Братьях Карамазовых» Достоевского, описывает этот новый феномен (нам, кстати, очень хорошо знакомый по тем же соцсетям).

Обида мало того, что естественна, добродетельна и человечна, так еще и сладостна. Это твое, это то что в тебе. А обидчик он вовне. Это внешняя угроза, внешняя сила – враг. Обида оформляет обыденные чувства зависти, бессилия, раздражения и неприязни в целостную моральную систему, в основе которой отрицание ценностей «врага», агрессия против всего внешнего и угрожающего. Во всяком случае так считал Ницше. И назвал это явление моралью рабов – «рессентиментом».