Цивилизация обиженных

Казус Беллы и диктатура чувств

Возможен ли содержательный разговор в мире, где обида стала главной валютой?

Сергей Грибков. «Ссора Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем». 1864. Государственный Русский музей
Текст: Иван Давыдов

Материал подготовлен в рамках проекта «The Earth Is Flat - Kак читать медиа?», реализуемого Гёте-Институтом в Москве и порталом COLTA.RU при поддержке Европейского союза

***

Новости теперь живут недолго – максимум, неделю. И то, если в обсуждение втянуты какие-нибудь важные персоны. Пока вокруг шум, скандал и сетевые побоища, обдумать успеваешь разве что колкий ответ оппоненту, на углубление в суть происходящего времени просто нет. Как у президента Путина – на раскачку. А когда бои отшумели, никто и не вспомнит, из-за чего вчера ломались копья. Даже глобального масштаба происшествия легко забывается. Эксперты по спасению пассажиров из горящего самолета превращаются молниеносно в специалистов по строительству храмов в парках, а на человека, пытающегося что-то сказать по поводу забытого события, смотрят с искренним недоумением:

– Какой самолет? Ты вообще о чем? Не может летать железная штука, которая тяжелее воздуха. Господь не попустит.

А жаль – кое-что все-таки не грех обдумать, к тому же, не только в великом, но и в малом могут прятаться важные истины.

Вот, помните (конечно, не помните, я знаю, что не помните), совсем, кажется, недавно, все пользователи социальных сетей обсуждали прискорбную историю, произошедшую с блогеркой – да, дико звучит, но здесь по-другому не скажешь, – Беллой Рапопорт. Рапопорт – икона российского радикального феминизма (возможно, самопровозглашенная), потребовала от некоей косметической фирмы предоставить ей образцы продукции на рецензию. Представители фирмы вежливо (в нашей истории это важно) отказались, после чего блогерка написала немало заметок разной степени нелепости, как жалостливых, так и возмущенных, а блогеры породили немало шуток разной степени убогости. Сам шутил, знаю, о чем говорю.

Но, как это всегда бывает, в потоке малоценного шлака мелькнула (и потерялась) важнейшая мысль. Некто, сочувствуя, намекнул Белле Рапопорт, что в вежливом ответе косметической фирмы ничего обидного не было. «Все имеют право жаловаться на то, что им захочется, видеть грубость там, где им показалось, переживать в том объеме, в котором требуется», – возразила феминистка.

И знаете что? Феминистка во всем права. Все так и есть. Обида – чувство. Как боль, как голод, как любовь. Как это вот ощущение, когда пятка чешется, а если почесать, то станет очень щекотно. Чувства – за порогом рационального. Язык вечно пытается все рационализировать, и если я скажу, что у меня невыносимо болит зуб, вы, конечно, более или менее поймете, что я имею в виду, но будь я трижды гениальный писатель (а я, максимум, дважды), я все равно не смогу вам передать, что именно я переживаю. Про такое еще в семнадцатом веке любили порассуждать европейские философы. И ничего с тех пор не изменилось.

Только я знаю, обижает меня что-нибудь или нет. Эти слова, эти люди, это небо, эта аптека, этот фонарь. Проверить нельзя, можно только поверить на слово. И, разумеется, любой обиженный достоин сочувствия.

Но мы ж – на сломе эпох, сидеть теперь приходится не просто между двух стульев, но еще и в шпагате, как знаменитая балерина Волочкова. Вся наша предшествующая история – это грустная, местами кровавая повесть о том, как люди учились между собой договариваться. Но договор возможен только в сфере рационального, только там, где суждения можно верифицировать, там, где речь не о вере. А теперь вот (и, что удивительно, это, видимо, логично) из моего человеческого сочувствия к любому, кто ощущает себя чем-нибудь обиженным, растет исходящее от обиженного требование особых прав для себя. Требование непременно наказать обидчиков, а еще создать такую ситуацию, в которой обида будет невозможной. Уничтожить любые источники потенциальной обиды.

Обида, оскорбленные чувства и прочие нежные материи, не поддающиеся учету, становятся основой для какой-то новой власти, природа которой не до конца понятна, и, видимо, не может быть понята именно потому, что речь здесь о вещах заведомо иррациональных. Технология оказывается универсальной: ее берут на вооружение и архаичные государства (такие, как путинская Россия, к примеру), и люди самых передовых взглядов (как Белла Рапопорт), и люди не самых передовых взглядов (те, допустим, чьи чувства оскорбили Pussy Riot во время выступления в Храме Христа Спасителя).

Нет, серьезно. Устаревший мозг, привыкший действовать в пространстве рационального, упрямо намекает, что все они равны. Все имеют право на обиду, все могут оскорбиться на что угодно (никакой иронии, простая констатация), и все могут требовать комфорта для себя. Мира без обид. И все, конечно, делают одно большое общее дело: последовательно лишают человека его человеческих свобод.

Кстати, обычно после фразы «ну, без обид» говорят тебе что-нибудь исключительно обидное.

Так вот, без обид. Если к этой новой генерации обиженных отнестись всерьез – а попробуй, не отнесись, – затопчут, заклюют, а то и посадят, – лучше просто навсегда умолкнуть. Тихо сесть в уголок, прикрыться тряпочкой, чтобы видом своим кого не задеть, и так дожить остаток никчемной жизни. И сам никого не обидишь, и тебя, вероятно, не обидят.

Нет в диктатуре чувств места для диалога – на то она и диктатура. Но пока говорить еще можно (хоть и рискованно уже), мы попробуем обсудить – как это все зародилось и к чему может привести. И, конечно, заранее просим прощения у всех, кого можем ненароком задеть.

Заранее прощенья просим! Ну, это чтобы было, в чем обвинить. Чтобы облегчить потенциальным обиженным их задачу.