Цивилизация обиженных

Научный контекст: обиженные и травмированные

Как Фуко и Батлер помогают правильно обижаться 

© Nina G / CC BY-ND 2.0
Текст: Оксана Мороз

***

Материал подготовлен в рамках проекта «The Earth Is Flat - Kак читать медиа?», реализуемого Гёте-Институтом в Москве и порталом COLTA.RU при поддержке Европейского союза

Зачем обиженным другие обиженные

Современные политические системы в лице государственных и экономических институтов пестуют неравенство, подвергая разные группы населения прекаризации. В условиях засилья институтов временного труда, деградации социальных служб и гегемонии бизнес-моделей государственного управления и биополитики, идеологий индивидуальной ответственности у людей рождается ощущение незащищенности перед лицом будущего. Это ощущение незащищенности мешает им конструировать собственные идентичности, не встраивающиеся в предлагаемые «нормы», не позволяет им «быть собой». Способ борьбы с этой незащищенностью и отсутствием права на свободное «самопозиционирование» и самоощущение заключается в публичной презентации коллективной солидарности, в коллективном недовольстве правилами общежития, предъявляемыми властными агентами. Само представление коллективного тела, выступающего против – индивидуализирующей морали, экономической самодостаточности, атомарности и необходимости сражений за любую не самую «тривиальную» идентичность – служит цели репрезентации несогласия и, соответственно, демонстрации наличия других представлений о жизни.

Получается, что с биополитикой можно бороться только биополитически. А с коллективной несправедливостью – тоже далеко не на индивидуальном уровне. Чтобы заявить о своем присутствии и затребовать соблюдения своих прав, любой группе приходится перформативно предъявить себя, телесно заявить о себе в публичном пространстве. Например, в формате протеста, городской интервенции как варианта претензии на народный суверенитет. Или в виде онлайн движений, организованных как флешмобы. Чем более вирусной будет повестка той или иной «формы собрания», тем вероятнее, что борьба будет осуществляться не в одиночку и даже не в качестве изолированного комьюнити, а в сопровождении групп сопереживающих. Именно так появляется возможность построения альянсов и коалиций разных жертв прекаризации, которые смогут предъявить «интерсекциональную» критику ухудшающихся вследствие прекаризации условий жизни.

И так парадоксальным образом тело – то немногое, что очевидно биологически присутствует в жизни человека (несмотря на социальные конструкты, в которые мы его рядим) – становится средоточием дискурса. Следовательно, дискурс оказывается невозможным без тела. Оно – сексуализированное, связанное с представлением о личных границах, об эмоциональных и физических (и физиологических) памяти и переживаниях – возникает как важнейший элемент разговора о дискриминации и неравенстве любого рода. Частным эффектом этой связи дискурса и телесности выступает и физикализация языка тех самых групп, которые вынуждены противиться прекаризации ради сохранения себя.

Например, метафорой последствий практически любого негативного переживания, самых разных форм угнетения и дискриминации, оказывается вполне медицинский и физиологичный термин «травма». Правда, теряющий свое устойчивое значение. Травмированные – люди, пережившие такую боль, которую невозможно полностью высказать сразу после акта насилия и агрессии. А еще они постоянно страдают от ретравматизации вследствие столкновения с триггерами. Скажем, с негативными обесценивающими и «виктимблеймерскими» комментариями в соцсетях. Потому, кстати, им так необходимы соратнике в борьбе за социальную справедливость: именно они могут, присоединяя свои тела и голоса к жертвам, отстоять новую повестку и новые нормы. Хотя бы в ограниченном наборе пузырей фильтров и эхо-камер.

В мире как будто побеждающего медиаправосудия коллективная борьба за статус «жертвы» нередко выглядит новой доблестью. В этом мире правильно присоединяться к публичной порке прежних кумиров, биться за нулевую толерантность и этическую «презумпцию виновности» абьюзера, а также выстраивать конкуренцию «жертв», выясняя, чье же горе горше. Игнорирование соответствующих инфоповодов по умолчанию означает коллаборационизм с насильником. Потому еще оказывается очень важным вовремя высказать политически корректное сочувствие, поддержку «травмированным» какой-либо несправедливостью. Молчать – означает вычеркивать себя из мира живущих.

Такой поворот к морализму происходит не столько вследствие коллективного, опосредованного культурой изменения отношения к феномену насилия. И очень редко – вследствие научения индивидуальной верификации, рефлексии его частных эпизодов. Просто диванная экспертиза, онлайн сражения за социальную справедливость и против необоснованных привилегий позволяют легко и безопасно создавать видимость гражданского действия. Русскоязычное интернет-сообщество здесь совсем не отстает от мирового опыта social justice warriors. Напротив, иногда создается ощущение, что в постоянном поиске новых «обиженных», чью боль надо презентовать, местные кликтивисты умудрились сочетать энергию и элитизм народнической «теории малых дел» с установками квир-теории – радикального академического и активистского проекта, ставившего своей целью как раз развенчание мифа о «нормальности» и утверждение ценности «флюидных» идентичностей.

На арене – тяжеловесы

Нельзя сказать, что специалистов в области квир-теории мало. Или что это какие-то изгои, которых не терпит классическое социогуманитарное знание. Возможно, такое ощущение создается из-за практической непредставленности субдисциплины в России. Или из-за прежнего пейоративного статуса слова «queer», чье отрицательно-оценочное, даже оскорбительное значение выглядит несуразно в академическом контексте. Тем не менее, автором, от рассуждений которых отталкиваются многие представители академических Queer Studies, считается Мишель Фуко – французский философ, известный далеко за пределами профем-теорий своими исследованиями феноменов «власти» и «дисциплинирования» в исторической перспективе. А живым классиком квир-исследований можно назвать Джудит Батлер, активно занимающуюся вопросами современной политической философии и этики. И вообще: социальный конструктивизм, на котором основаны оба подхода, считается основанием для целого ряда представлений, составляющих суть современной повестки – от презумпции отсутствия материнского инстинкта до убеждения в реальности гендерной бинарности как элемента насильственно закрепляемого биологического детерминизма.

На первый взгляд кажется, что концепции этих авторов слишком тяжеловесны, наукообразны или центрированы на темах сексуальности и гендера, чтобы служить опорой для движения защиты «обиженных». Однако и Фуко, и Батлер всерьез никогда не рассматривали свои рассуждения вне рамок борьбы за «политическое». Потому имплицитно практически любое активистское высказывание в поддержку «социальной справедливости» или любая частная борьба за возможность публично обидеться и затребовать сатисфакции опираются на подходы философов. Более того, книги альт-райт публицистов, критикующих действия людей, оскорбляемых проявлениями «расизма, сексизма, гомофобии, трансфобии, исламофобии, ксенофобии, нетерпимости, патриархата, токсичной маскулинности, культуры изнасилования» (список можно продолжать), в действительности бьют именно по философским основаниям подобного публичного поведения.

Чтобы понять, что находится в центре этих концепций, стоит обратиться к сборнику лекций Джудит Батлер, по-русски изданному под названием «Заметки к перформативной теории собрания». В книге Батлер практически не останавливается специально на проблемах дигитализации современной борьбы против дискриминации, просто вписывая все «медиатизированное» в общий контекст. А контекст этот складывается из следующих предположений.

От самозащиты – к диктатуре

Эти сражения «обиженных» возникают как попытка эмпатично прочувствовать боль других, а затем эмоционально репрезентировать ее в виде последствий разных несправедливостей. Но ведь нельзя бороться со стигмой, поддерживая факт исключения какой-то группы из пространства «нормального»? Так возникает своеобразный дискурсивный перенос, при котором «обида за Другого» превращается в общую установку на несогласие с альтернативными точками зрения, а оскорбление, обида видятся естественной реакцией на присутствие иных позиций в публичном поле. В итоге критика, что была частным примером борьбы с предвзятостью и ущемлением прав, превращается в идеологически обоснованный, справедливый тоталитаризм моральных авторитетов. А статус морального авторитета позволяет огорчаться и оскорбляться не только в отношении явных несправедливостей, но и в случае возникновения частных актов несогласия с высказанной позицией.

И все бы ничего, но сколь долго может просуществовать демократичное и эмпатичное сообщество обиженных и травмированных, отстраивающее право на «safe space», если оно перестает быть критиком положения вещей, а начинает устанавливать свои дисциплинарные нормы?