Приватность как новая роскошь

Научный контекст: феномен тотального наблюдения в цифровую эпоху

Обзор научных публикаций о проблематичности сохранения приватности в прозрачном мире цифровых коммуникаций

© chpierard /
Текст: Оксана Мороз

Писать научные тексты о феномене приватности в эпоху цифры — дело одновременно хлопотное и элементарное.

С одной стороны, за пару последних десятилетий ученые накопили достаточно большое портфолио кейсов, связанных с системным случайным или злокозненным нарушением свобод человека в рамках сетевых взаимодействий. Их сложно игнорировать. С завидной регулярностью в прессе возникают дискуссии о последствиях утечки персональных данных вследствие хакерских атак. Платежные сервисы и цифровые компании обещают предоставить пользователям максимум удобств в обмен на сведения личного характера, умалчивая о возможностях недобросовестной манипуляции ими и т.д. Но даже попытка систематизировать эти случаи и дать им оценку требует встать на какую-то почти идеологическую позицию: за свободный, децентрализованный интернет или государственное регулирование практик пользования технологиями, против теневого интернета или политик конфиденциальности компаний, торгующих данными клиентов. Представить срединную — не алармистскую или сугубо оптимистическую — позицию в такой ситуации нелегко; да и запрос на нее у читающей публики не всегда очевиден.

С другой стороны, возможность слежки за пользователем — эта оборотная сторона «цифры», предполагающей необходимость сбора пользовательских данных для более качественной настройки персональной и общественной жизни — давно описана в фантастических антиутопиях. Зачем мудрить, если Оруэлл уже обрисовал общество тотального технологического надзора? Почему бы не обращаться к его метафорике в оценке современности? Если же нужна более методологически выверенная позиция, можно всегда вспомнить о трудах Мишеля Фуко, работавшего с метафорой «общество наблюдения» при описании модернистских и нововременных дисциплинарных порядков.

В результате в вопросах каталогизации и концептуализации кейсов нарушения приватности в цифровом контексте исследователи демонстрируют изобретательность. Впрочем, результаты их анализа, умножающие возможность ставить этические вопросы относительно пользы и необходимости транспарентности или защиты частной жизни, могут и, пожалуй, даже должны вызывать полемику.

Что такое «право на приватность» в информационную эпоху?

DeCew J. W. In pursuit of privacy: Law, ethics, and the rise of technology. – Cornell University Press, 1997.

Solove D. J. The digital person: Technology and privacy in the information age. – New York University Press, 2004.

Как утверждают юристы (в том числе, Дэниел Солов, ведущий специалист в сфере норм права, охраняющих неприкосновенность частной жизни), каждый человек, пользующийся современными сетевыми инструментами, оказывается источником «цифрового досье». Конечно, для формирования такого документа в действительности необходимо создание платформ, объединяющих информацию о пользователе из разных источников — платежных систем, коммуникационных сервисов, ритейла и т.д. И хотя регуляторы экономической и политической деятельности всячески разрабатывают такие продуктовые решения, пока в массовом сознании они видятся лишь как потенциальное, вероятностное будущее. Однако даже в первой половине 2000-х годов было понятно: существование баз данных, постоянные опубличивание и оцифровка опыта повседневных действий человека и наличие возможности доступа к этим данным у государственных или бизнес-агентов делают потенциальное вполне реальным.

При этом цифровые реалии, по сути, переворачивают прежние представления о личном и публичном, ломают старые договоренности о преступности вторжения в приватность и делают нерелевантными фантастические образы ужасных последствий нарушения ее границ. Скажем, тот же Оруэлл рисовал картины тотального, продиктованного авторитарным строем и сопровождающегося насилием контроля за приватностью граждан. Ослушавшихся, нарушивших установки, ожидало страшное наказание. Но современный «Большой Брат» — тот же Facebook, например, или Instagram — демонстрирует более мягкие способы дисциплинирования каждого клиента, а некоторые наказания (например, бан на месяц за дискриминационные высказывания) часто большинством пользователей воспринимается как справедливые и заслуженные. Или есть такое мнение: раскрытие информации, которую человек пожелал оставить за пределами публичного поля, тоже можно считать вторжением в приватность. Но что в мире баз данных, который фиксирует и «запоминает» каждое наше цифровое действие, вообще можно назвать частным делом? Наконец, недобросовестное обращение с информацией пользователей считается опасным для качества их жизни. Но сами программисты говорят, что даже связанный с массовыми утечками данных вред сильно переоценен, и наблюдение за развитием событий вокруг таких эпизодов нарушения кибербезопасности, в общем-то, доказывает их правоту.

Как защищать право на приватность в условиях нефункциональности ключевого понятия? Дэниел Солов полагает, что надо сперва договориться: «право на приватность» означает право на понимание процессов манипуляции частными данными, право на знакомство с теми акторами и методами, которые задействованы в управлении потенциальным или реальным «цифровым досье». Мир, для которого Большой Брат Оруэлла был кошмаром, закончился. Сейчас каждый является участником кафкианского «процесса». Некто — банки, онлайн-кинотеатры, магазины мобильных приложений — знают о пользователях все. Их аппарат, состоящий как из людей (инженеров софта, программистов, кодеров), так и из алгоритмов, управляет нами, далеко не всегда ставя нас в известность о принимаемых решениях. Именно поэтому «право на приватность» — это право быть осведомленным об этой новой «бюрократии» и сопротивляться ей на законных основаниях, которые еще стоит выработать.

Не вступает ли сегодня право на приватность в противоречие с требованиями соблюдения гражданских свобод?

Richards N. Intellectual privacy: Rethinking civil liberties in the digital age. – Oxford University Press, 2015.

Пожалуй. Даже известные флешмобы типа #metoo, #небоюсьсказать продемонстрировали это противоречие. Можно ли считать морально оправданным аутинг, если он осуществляется в адрес человека, которого стоит обвинить в нарушении прав другого? Этично ли апеллировать к свободе знать о подробностях частной жизни, если раскрытие этих данных ведет к нарушению ее неприкосновенности?

Американская юриспруденция обратилась к этой нравственной коллизии задолго до возникновения предпосылок создания прозрачной информационной системы. Еще в конце XIX века известные юристы Сэмюель Уоррен и Луис Брандейс предложили такой тезис: приватность (в формулировке «право быть оставленным в покое» или «право быть предоставленным самому себе») подвергается опасности со стороны новых бизнес-технологий.

Тем интереснее, что современные американские юристы, в частности, профессор Нил Ричардс из университета Вашингтона в Сент-Луисе, полагают, что наблюдения за развитием сетевых технологий могут подсказать единственно верный ответ: право на приватность как свободу от наблюдения и преследования нередко вступает в противоречие с требованием соблюдения свободы слова. При этом Ричардс предлагает отказаться от отношения к этому «конфликту» как к неразрешимому. В цифровую эпоху, когда у субъектов права возникла непредставимая ранее возможность диалогового обсуждения разных вопросов, коллегиального их решения, свобода слова невероятно важна и ограничивать ее апелляцией к старым нормам вредно. Приватность же, явленную в виде информации о частной жизни, привычках, здоровье, стоит защищать посредством новых правовых норм, нюансирующих разницу между преступлениями и проступками, а также возможными последующими взысканиями. Скажем, всенепременно нужны законы, определяющие сталкинг как правонарушение, но не ограничивающие возможность производства негативных, основанных на функциональной критике, высказываний. По мнению Ричардса, одним из базовых законов, позволяющих защищать право на неприкосновенность частной жизни не в ущерб праву на свободу слова, может стать новая конвенция об интеллектуальной приватности.

Нащупать компромисс между стремлением цифровых компаний к множественному наблюдению (в терминах автора multiveillance, неологизм от английского слова surveillance, наблюдение) за любыми действиями пользователя, в том числе имеющими отношение к интеллектуальной деятельности, и желанием человека осуществлять ее посредством их сервисов — одна из основных задач цифрового общества. Другая заключается в более точном определении того, что мы как пользователи считаем нарушением нашего личного пространства. Вполне возможно, что определить набор каких-то очевидных правонарушений просто невозможно. Вслед за специалистом в области современных компьютерных технологий Хелен Ниссенбаум Ричардс повторяет: возможно, мы обращаем внимание на изменение порядка коммуникации только в тот момент, когда новые условия нашей жизни категорически расходятся со старыми правилами и конвенциями. И тогда решением проблемы будет приведение современной системы права в соответствие реальным вызовам.

А современным пользователям вообще важно сохранение права на приватность?

McStay A. Privacy and the Media. – Sage, 2017.

Tene O. What google knows: Privacy and internet search engines // Utah L. Rev. – 2008. – С. 1433-1489.

Aïmeur E., Brassard G., Rioux J. Data Privacy: An End-User Perspective //International Journal of Computer Networks and Communications Security. – 2013. – Т. 1. – №. 6. – С. 237-250.

Специалист в области цифровых медиа Эндрю МакСтэй с опорой на исследования Pew Research Center утверждает, что самый корректный ответ на этот вопрос — it depends! («когда как»). С одной стороны, подавляющее число опрашиваемых, предлагая разные формулировки, тем не менее, соглашается с суждением, что современные пользователи или потребители благ в значительной степени потеряли контроль над собственными персональными данными и не слишком отдают себе отчет в том, как ими манипулируют представители бизнеса или государственных организаций. С другой стороны, примерно половина опрашиваемых признается, что готова делиться персональной информацией с теми же самыми агентами и регуляторами, если это позволит пользоваться сервисами бесплатно.

Казалось бы, результаты таких опросов можно аннулировать: респонденты противоречат сами себе. Однако МакСэй утверждает, что такая непоследовательность — прямая демонстрация отношения человека современной эпохи к защите персональных данных. Да, мы хотели бы быть в курсе того, как именно обращаются с данными о наших тратах, перемещениях, предпочтениях те, кто пропускает через свои платформы всю эту информацию. Но это вовсе не значит, что мы предпочтем жизнь цифровых отшельников или массово примкнем к сообществам Darknet.

Интересно, что если основной претензией пользователя к цифровому пространству и его гейткиперам считать отсутствие ощущения контролируемости своего присутствия в сети, то разрешением этой ситуации будет предоставление такого ощущения. Иными словами, создание у субъекта видимости управления собственной цифровой идентичностью. Раньше для этого было достаточно просто дать в руки клиенту очевидные аффордансы ограничения представленности контента: например, инструменты ограничения его распространения среди других пользователей (скажем, кнопку «показывать только друзьям» в соцсетях или блог-платформах) или владельцев сервиса («Политика конфиденциальности», подписываемая каждым пользователем почтовых агентов). Теперь же каждый мало-мальски внимательный человек знает: предлагаемые манипуляции — обманка. При этом, заметим, не спешит вчитываться в записанные нормы коммуникативной политики используемых сервисов и не отказывается от применения их даже после выявления значительной свободы владельцев этих инструментов в вопросе управления чужими данными.

Почему? А потому что как сегодня можно отказаться от таких платформ как Apple, Ebay, Facebook, Google, PayPal, Uber, Wikipedia без угрозы превратиться в того самого цифрового отшельника? Можно, конечно, пожертвовать немного своим комфортом и выбрать конкурентов этих монополистов, одним из преимуществ которых оказывается большая клиентоориентированность и чувствительность к требованиям пользователей. Но зачем сознательно выбирать более слабых игроков на рынке, если можно просто апеллировать к необходимости бизнеса соблюдать базовые гражданские свободы?

Возникает этический парадокс. С одной стороны, в эпоху Эдварда Сноудена и WikiLeaks моральным считается требовать прозрачности информационных потоков, а общественное «право знать» объявляется основанием для деятельности такой модной индустрии, как журналистика расследования. С другой стороны, никто не хочет стать объектом пристального внимания, и при этом жаждет обладать каким-то инструментом контроля — за кем-то другим.

Это вообще нормально?

Пожалуй, самым интересным в дискуссиях о праве на приватность становится непоследовательность позиций тех, кто отстаивает идею о неправомерности тотального наблюдения со стороны государства, бизнес-структур и, одновременно, об обоснованности претензии пользователей на тотальный контроль за своими данными. Если клиенты приложений, сервисов так просто распространяют свои данные и не готовы применять минимальные инструменты их шифровки и анонимизации (до тех пор, пока это не запрещено) просто потому, что считают, будто существование в цифровой среде соткано исключительно из комфортных и простых для них действий, то морально ли в их положении что-то требовать от производителей, обеспечивающих этот комфорт? Если юристы желают бороться за приватность граждан, руководствуясь старыми нормами и отказывая, например, хакерской культуре в легитимности борьбы со стейкхолдерами массовых интернет-продуктов, не упускают ли они какие-то ключевые трансформации представлений о правах и свободах? И можно ли в этом споре увидеть резоны цифровых компаний, не превращаясь в адвоката дьявола?