Новое ханжество

Вечная битва искусства и ханжества

Как при помощи гетер и судей верховного суда искусство меняло отношение людей к непристойности

Генрих Семирадский. «Фрина на празднике Посейдона в Элевзине». 1889. Государственный Русский музей
Текст: Андрей Громов

В ханжестве нет ничего удивительного. Ханжество – одна из самых старых технологий подавления, контроля и власти. Те, кто решает, что хорошо и что плохо, что пристойно, а что непристойно, получают ресурс власти часто не меньший, чем те, кто контролирует силовиков и деньги. И если человечество как-то научилось ограничивать власть силовую и финансовую, то с властью ханжества не совсем понятно, что делать. Потому что работает оно в сфере символического, в сфере, где никогда точно не понятно, где эта самая непристойность, а где, вроде бы, все нормально.

Но и на ханжество есть управа. И очень, надо сказать, эффективная – искусство. Собственно, история нравов и борьбы с непристойностью – это по большей части история про то, как искусство вступает в конфликт с ханжеством и в щепки разносит все то, что казалось незыблемой опорой ревнителей нравов и защитников от порока.

Победа искусства никогда, впрочем, не бывает окончательной. Ханжество всегда возвращается, перестраивает свои ряды и занимает новые позиции. И борьба эта, похоже, будет вечной.

Как гетера Фрина и ее любовник Пракситель изменили отношение греков к обнаженному телу

Жан-Леон Жером. «Фрина перед ареопагом». 1861

Hamburger Kunsthalle

Если верить Плинию Старшему, то, получив заказа на статую Афродиты от жителей города Кос, знаменитый греческий скульптор Пракситель создал два варианта скульптуры: одетую и полностью обнаженную. Вообще-то, обнаженных статуй в Греции тогда, в четвертом веке до нашей эры не делали. Не то, чтобы это прямо запрещалось, но выглядело очень необычно и как-то стремно. А потому заказчики взяли богиню одетую. Обнаженную же Пракситель продал в Малазийский город Книд, который стремительно прославился именно благодаря этой покупке.

Отовсюду люди съезжались смотреть на великую Афродиту Книдскую, которая стала самой знаменитой статуей во всей Греции.

Сама статуя до нас не дошла – ее сначала вывезли в Византию, а уже там она погибла во время пожара. Но во многих музеях мира стоят ее многочисленные копии. Впрочем, как писали многие древние авторы, ни одна копия даже близко не передает того чувства, которые испытывали видевшие оригинал.

В общем, обнаженная статуя вызвала не взрыв негодования, а скорее, всеобщие восторги. Но восторги восторгами, а вопросы-то остались – и если не к самой статуе и не к скульптору, то к его натурщице Фрине. Фрина – блистательная афинская гетера, которая прославилась легендарными романами, долговечностью своей красоты, ну и, как следствие, огромным богатством, накопленным за годы карьеры. Рассказывают, что когда Александр Македонский разрушил стены Фив, то Фрина предложила фиванцам оплатить их восстановление. С условием, что на новых стенах будет написано: «Разрушил Александр Македонский, а восстановила Фрина».

Так вот эта самая Фрина была возлюбленной Праксителя и моделью для статуи Афродиты. Именно это и стало причиной обвинения в кощунстве. Если изображать нагих богинь и не очевидное преступление, да и против всеобщих восторгов идти боязно, то позировать – преступление, и еще какое. Она что, возомнила себя богиней? В общем, один из ее бывших – Евфий выдвинул обвинение, и Фрина предстала перед судом. По легенде (описанной сразу несколькими историками) защищал ее знаменитый афинский оратор Гиперид. Правда, его речь не произвела впечатление на судей-присяжных, он очевидно проигрывал дело, и тогда Фрина сорвала с себя одежду и оказалась обнаженной. Все увидели божественно совершенное тело Фрины и единогласно решили, что никакого кощунства тут не было и быть не могло.

Так Пракситель и его натурщица Фрнина изменили отношение греков к обнаженному телу.

Как Эдуард Мане изменил отношение французов к обнаженному телу

Эдуард Мане. «Олимпия». 1863

Musée d’Orsay

Но даже и на этом роль Фрины в истории телесности и ханжества не заканчивается. Прошло две тысячи лет (а если точнее, 2200 лет). В 1861 году в Париже была выставлена картина Жана Клода Жерома «Фрина перед Ареопагом». На картине (она там вверху, над текстом) оратор Гиперид срывает с девушки одежду и перед судьями ареопага (на самом деле ее судили в дикастерии – народном суде присяжных) предстает точеное, словно из мрамора, совершенное женское тело. Сама же женщина стыдливо закрывает лицо руками, а вот на лицах мужчин, одетых в одинаковые красные накидки, – целый парад эмоций.

Картина Жерома была принята всеми с восторгом. И критиками, и коллегами-живописцами.

Но через два года оказалось, что одного художника она, судя по всему, очень сильно задела. В 1863 году Эдуард Мане рисует две картины: «Завтрак на траве» и «Олимпию», которые стали причиной двух, наверное, самых грандиозных скандалов в истории французской живописи («Завтрак на траве» в 1863 году на «Салоне отверженных», а «Олимпия» в 1865 на «Парижском салоне»). В случае с «Олимпией» дело не ограничилось бурным недовольством критики и публики, организаторам вернисажа буквально пришлось выставлять у картины солдат с оружием, чтобы отгонять возмущенную толпу.

Что сделал Мане? Он буквально взорвал тот шаблон восприятия обнаженного тела, который столь скрупулезно выразил Жером.

В «Олимпии» его гетера лежит в позе классической «Венеры на отдыхе», закрывая рукой лоно, но без какой-либо стыдливости, естественным движением руки. Тело не выглядит ни точеным, ни совершенным, ни даже пропорциональным. Оно вообще как бы неряшливо прописано («самка гориллы, сделанная из каучука»). Женщина смотрит на нас спокойным, уверенным взглядом, от которого, если вдруг перестать беситься из-за непропорциональности тела, становится даже немного не по себе. Этот взгляд не объекта для утех, а той, кто понимает свою силу и власть, и умеет ей пользоваться.

В «Завтраке на траве» голая девушка сидит в окружении одетых мужчин. Но никакой ажитации на их лицах нет. Собственно, их лица вообще ничего не выражают, и непонятно, куда и зачем они смотрят. Зато лицо этой самой обнаженной женщины очень даже выразительно – и выражает оно вовсе не стыд и не смущение. Это, опять же, внятный, уверенный взгляд, полный силы и достоинства, только не хищный и властный, как в «Олимпии», а открытый и проникновенный.

У Жерома обнаженное тело оторвано от человека, он (а точнее, она) лишена воли и восприятия собственного тела. Она объект восхищения, сладострастного внимания, символ красоты и гармонии.

У Мане обнаженное тело – способ уйти от, как сказали бы сейчас, объективации. Это всего лишь тело. Это то, что есть у человека, и это не главное в нем.

Собственно, бешенство зрителей вызвала не непристойность голого тела, а как раз полное отсутствие этой самой непристойности. Там, где они ожидали увидеть красоту и испытать сладострастие, они увидели нечто пугающее – открытый и уверенный взгляд женщины.

Как судья Стюарт изменил отношение американских судов к непристойности

Кадр из фильма «Любовники». Режиссер Луи Маль. 1958

© Lux Compagnie Cinématographique de France

Тут даже непонятно, с чего начать. Защита общества и отдельных его членов от непристойности всегда было серьезной проблемой для правовых систем. Главный вопрос – как все-таки определить эту самую непристойность? Что является непристойностью, а что нет? Особенно остро вопрос этот встал по мере развития средств массовой информации. Сначала печатных изданий, а потом радио, кино, телевиденья.

Акты о «непременном изъятии любых материалов, признанных непристойными» издавались регулярно. Но на каком основании признавать непристойными эти самые материалы?

В 1868 году в английской правовой системе для определения непристойности стали использовать «тест Хиклина». Он звучал так: «Любой материал или его любая часть, которые развращают и разлагают умы тех, кто открыт для безнравственных влияний, и в чьи руки такой материал может попасть, следует признать непристойным». Плохое определение лучше, чем никакое, но это было, конечно, плохое определение. Мало того, что нет внятности с пониманием, что именно и кого именно развращает, так еще и предполагается, что решение может быть вынесено на основании любого куска произведения, вне зависимости от значения и значимости целого. Вот представьте себе, если бы сейчас кто-то придумал запрещать картины или фотографии только на основании того, что там изображена женская грудь, не обращая внимание на то, что это за фотография или картина, – как бы мы на это отреагировали?

Однако за неимением других определений именно тест Хиклина долгие годы определял решения судов, причем не только в Англии, но и в США.

И все были более-менее довольны и не особенно парились с попытками найти другое решение. Тем более, что после серии решений Верховного суда США оформилась норма, по которой «непристойные» произведения не попадают под защиту Первой поправки (той самой, где гарантируется свобода слова и печати).

Первый фейл случился в 1933 году во время процесса «США против книги, озаглавленной „Улисс“». В 1921 году Джон Самнер – секретарь Нью-Йоркского общества по искоренению порока (вы удивитесь, но данное общество было наделено правом ареста, обыска и конфискации, и просуществовало до 1950 года, натворив, разумеется, немало бед) конфисковал выпуск литературного журнала, содержавшего одну из глав книги Джеймса Джойса «Улисс». Потом был суд, который, опираясь на тест Хиклина, наложил запрет на продажу этого выпуска журнала и на любые публикации и продажи книги Джойса в США.

Спустя 10 лет издательство, выкупившее права на книгу, предприняло попытку снять этот запрет. Логика издателей строилась на том, что это, вообще-то, классика мировой литературы, серьезное и высокохудожественное произведение, а потому просто не может быть непристойным. Согласно тесту Хиклина, книга по-прежнему оставалась непристойной, однако судья за очевидностью аргументации не воспользовался этим тестом и снял запрет на продажу и публикацию книги.

Еще через 30 лет по тесту Хиклина был нанесен страшный удар, от которого он уже не оправился. I know it when I see it («я узнаю это, когда вижу») – эта фраза стала крылатой, вошла во все учебники и словари фразеологизмов. Эту фразу произнес судья Верховного суда США Поттер Стюарт в 1964 году, в качестве обоснования своего решения по поводу фильма Луи Маля «Любовники».

Он вынес решение о том, что фильм этот не является непристойным, а на просьбу обосновать свое решение сказал следующее: Я не стану пытаться сейчас точнее определить материал, подпадающий под определение «жёсткая порнография»; возможно, я никогда не сумею дать этому внятное определение. Однако я узнаю это, когда вижу. И фильм, рассматриваемый в этом деле, – не это”.

Эта фраза из уст судьи Верховного суда стала буквально признанием невозможности ни на юридическом, ни на человеческом языке определить различие между пристойным и непристойным.

Несколько лет ушли на поиски новой формулы решения проблемы. И в 1973 году было принято правило трех условий («тест Миллера», которые действуют и по сей день.

Материал следует признать непристойным если:

а) Лицо средних интеллектуальных способностей и обычной осведомленности, применяя современные общественные моральные нормы, посчитает, что материал в целом является непристойным (вызывает похотливый интерес);
в) Материал изображает в явно оскорбительном виде описания откровенных сексуальных актов, в обычной или извращенной форме, реальные или имитированные, явно оскорбительные представления или описания маструбации, испражнений, а также похотливую демонстрацию гениталий;
с) Материал в целом не имеет литературной, художественной, политической или научной ценности.

Итак. Да, введен критерий литературной, художественной, политической или научной ценности. Да, теперь материал рассматривается в целом. Однако объект вреда (носитель общественных норм), по-прежнему выглядит очень абстрактно, как и сам вред («в явно оскорбительном виде»). В общем, логика непристойности по-прежнему на юридическом уровне во многом описывается формулой: «Я узнаю это, когда вижу».