Травля во имя добра

Новая эра шельмования

О том, что происходит с представлениями о презумпции невиновности в эпоху охоты на негодяев в социальных сетях, и много ли нового в современных практиках травли, рассказывает ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения Европейского университета в Санкт-Петербурге

Томпкинс Харрисон Маттесон. «Суд над Джорджем Якобсом, обвиненным в колдовстве, 5 августа 1692 года». 1855. Peabody Essex Museum
Текст: Михаил Левин

Термин «презумпция невиновности» крайне близок сердцу простого человека. Из всех юридических терминов, он, наверное, единственный вызывает теплые чувства. Как сформировался этот принцип?

Концепция презумпции невиновности — техническая и вытекает из идеи доказывания. Она никогда не был универсальной для всего человечества.

Начнем с того, что процедура доказывания может быть совершенно разной. Мы знаем, например, что были общества, где доказывание — это взвешивание авторитетов обвиняющего и обвиняемого. Если уважаемый человек сказал, что вы украли, то и доказывать ничего не надо.

В основе континентальной системы лежит концепция подозрения, которое все-таки необходимо проверить. Проверка, однако, может закончиться совершенно по-разному. Например, был в средневековой Европе прекрасный институт, согласно которому, если для правильного доказывания нужно было два свидетеля, а найти удавалось только одного, то человека можно было приговорить к половине наказания. Или вот существовала практика «оставления в подозрении», когда ничего не доказали, но запомнили, что человек, возможно, что-то совершил.

Но к середине XIX века появилась довольно четкая граница между виной и невиновностью. Рождается идея, что нельзя наказывать до проверки доказательств. Раньше-то можно было: иногда ведь даже свидетеля пытали, чтобы убедиться, что он не врет. Но теперь вот решили, что нельзя. Фактически презумпция невиновности появилась, когда отсекли какие-то совсем абсурдные варианты вершения правосудия.

Идеальный суд придумали простаки

После прокатившейся в прошлом году по миру волны обвинений в сексуальных домогательствах некоторые заговорили, что презумпция невиновности перестала работать. Тебя обвиняют в непотребном поведении, дальше начинается шейминг в социальных сетях и...

Мне не нравится слово шейминг. Shame — это про то, чтобы человеку самому стало стыдно. А у нас обвинения со стороны других людей. Давайте говорить: шельмование.

Хорошо. И после шельмования в социальных сетях, в котором принимают участие миллионы людей, твоя жизнь оказывается полностью разрушена. Презумпция невиновности не действует?

Презумпция невиновности — это термин из зала суда. И тут важно понимать, что большую часть нашей истории социальный контроль находился в неформальном пространстве, а суд — это достаточно недавнее изобретение. Понятно, что формальные институты, позволяющие привлечь к ответственности того или иного человека, существовали, но долгое время они были глубоко вторичны по отношению к таким неформальным институтам как, например, репутация.

Пока мы жили в небольших компактных и прозрачных сообществах  — в Средние века и раньше — мы достаточно эффективно справлялись с контролем своих соседей, самостоятельно наказывали нарушителей важных для нас правил. Всевозможные институты а-ля бойкот являлись очень эффективными, так как в условиях дефицитной экономики могли легко повлечь за собой смерть.

Жан-Марк Нантье. «Справедливость побивает Несправедливость» (Астрея побивает Фемиду). 1737

Sotheby's

И только модерн приносит нам государство, а вместе с ним и судебный процесс, которого постепенно становится все больше и больше. Государство не видит всех членов общества. Поэтому начинают возникать формальные процедуры. Если посмотреть, сколько дел на душу населения разрешалось в судебном порядке в XVIII веке, и сколько дел разрешается сейчас, то мы увидим гигантский скачок практически в любой стране мира.

Иными словами, практики шельмования в социальных сетях — это перевоплощение старых институтов неформального контроля.

Одно дело  коллективно застыдить и наказать жителя из нашей деревни, который якобы похитил козу. Мы знакомы с вором, знакомы с потерпевшим, знакомы с козой. Но сейчас мы присоединяемся к шельмованию людей, которые живут за тысячи километров от нас, и мы их только по телевизору видели. Последствия для объектов шельмования при этом абсолютно реальные. Разве это хорошо?

Смотрите, когда вы противопоставляете работу института репутации формальной процедуре доказывания вины в суде, вы исходите из предположения, что суд работает по правилам, опирается на норму закона. Но это совсем не так.

Еще в конце XIX века великий американский юрист и судья Оливер Уэнделл Холмс-младший, основоположник традиции правового реализма, показал, что судьи принимают решения, в первую очередь опираясь на здравый смысл. По сути, они реализуют тот же неформальный социальный контроль. А, собственно, искусство и ремесло любого юриста состоит в том, чтобы потом уже показать легитимность этого решения с точки зрения закона.

О том же говорит и самый цитируемый правовед ХХ века — американский судья Ричард Познер. В своих работах он блистательно демонстрирует, что закон создает границы, которые сложно переступить, каким бы искусным юристом ты ни был. Но границы эти широки и проходят там, где человеку можно нанести очень большой урон: лишить жизни, например. То есть отправить на электрический стул абсолютно невиновного довольно сложно. Но осудить человека на основании весьма сомнительных доказательств? Достаточно просто, если судья или присяжные убедились в его вине на уровне здравого смысла.

Поэтому это лукавство — призывать вести себя в сетевой коммуникации так же, как мы вели бы себя в зале суда. Зал суда, как показывают эмпирические исследования, отличается от сборища в интернете лишь лучшим умением маскировать свой здравый смысл. Фактически идеальный суд существует только в воображении простаков, то есть нас с вами, а не судей или юристов.

Но мы сейчас говорим именно об американской правовой системе, верно? Она ведь опирается на прецедент и меньше зависит от текста закона.

На самом деле современные исследования показывают, что в континентальной системе в целом, и в постсоциалистической системе в частности, все устроено схожим образом. Существуют некоторые общие рамки, которые задают предельные границы на уровне «не убий», но внутри рамок все работает через формализацию здравого смысла.

Травля в интернете цементирует общество

Но не переходим ли мы сейчас иногда границу, которая отделяет работу института репутации от работы института линчевания?

Я еще раз повторюсь, что происходящее сейчас — это не новый феномен. И даже наоборот, старые и понятные механизмы, с которыми мы жили на протяжении многих столетий, в современном контексте становятся гораздо гуманнее.

До модерна, когда издержки производства отсутствовали, и существовала постоянная угроза голода, серьезный бойкот вполне мог вас убить: невозможно было выжить без соседей, которые что-то у вас покупают или выменивают. Но сегодня бойкот не имеет столь фатальных последствий. Да, вы были известным продюсером или актером, а теперь стали простым человеком, от которого все отвернулись. Но вы, например, можете пойти работать продавцом в супермаркет. Понятно, что это радикальное падение уровня жизни. Но это не смерть.

Пьер-Поль Прудон. «Правосудие и Божественное возмездие преследуют Преступление». 1808

The J. Paul Getty Trust

Более того, надо понимать, что сами практики шельмования неизбежны и даже важны. Как показывает классическая работа Тома Тайлера «Почему люди подчиняются закону» («Why do people obey the law»), мы в целом соблюдаем правила, когда понимаем, что в случае чего включатся неформальные механизмы контроля. Поэтому шельмования, даже в самых своих некрасивых и неприятных проявлениях, являются очень важным цементом, который держит наше общество.

Вы говорите, что эффективность неформального контроля начала падать с укрупнением городов, тогда же появилась и необходимость в государстве как источнике законных процедур. Выходит, что сегодня, в связи с развитием массовых коммуникаций и превращением мира в глобальную деревню, мы начинаем забирать у государства некоторые функции контроля обратно?

Давайте рассмотрим пример врача — в XVI веке, в середине XX и начале XXI в.

В XVI веке, если он плохой лекарь или домогается, скажем, до своих пациентов, то сообщество его отвергает: выгонит, да еще и имущество отберет. Чтобы исправить положение и перебраться в другой город, нашему лекарю потребуются огромные инвестиции. Его качество жизни, вероятно, существенно снизится, а может, он просто умрет от голода.

Теперь возьмем того же самого врача, но уже в обществе развитого модерна. На дворе 30-е годы XX века, и нашего врача увольняют из госпиталя. Он садится в поезд, переезжает в соседний регион, приходит в другую больницу и показывает диплом. И вот тут возникает необходимость в государстве, которое должно отслеживать правонарушения и вести учет, чтобы, если это оправдано, помешать этому врачу устроиться на новую работу

Но в XXI веке, если ко мне приходит новый сотрудник, то я за пять минут в Google смогу выяснить, связана ли его смена работы с какими-то дискредитирующими обстоятельствами.

Таким образом, потребность в государстве действительно снижается. Но забираем ли мы у него функции обратно? Думаю, что это слишком смелая формулировка, хотя, быть может, определенное движение в этом направлении и есть.

Пользователи соцсетей — новые крестьяне

Как будут эволюционировать практики неформального контроля теперь, когда социальные сети вдохнули в них новую жизнь?

Вообще, любые новые формы человеческих отношений сначала возникают в варварском варианте. Когда мы только начинаем учиться делать что-то вместе, нам не хватает социальных институтов, способных показать легитимные образцы поведения.

Если вы посмотрите, как учатся жить в скученных городских условиях вчерашние крестьяне, почитав Михаила Зощенко или других писателей того времени, то увидите, что творился полный кошмар. Коммуналка сегодня — это гораздо более цивилизованное сообщество, за некоторыми исключениями. Это происходит не потому, что раньше люди были дикими. А потому, что для новых форм межчеловеческого взаимодействия необходима культура, на создание которой требуется время.

Я думаю, что современная сеть — это и есть первые коммуналки, куда заселяются вчерашние крестьяне, которых советская власть выгнала из деревень. Поэтому зачастую агрессивные, зачастую грубые и нелицеприятые кампании по коллективной травле и «партсобрания» в интернете в будущем начнут лучше неформально регулироваться. Надо подождать несколько лет или несколько десятилетий. И практики оценки репутации в социальных сетях станут мягче, гуманнее и культурнее.