Травля во имя добра

Научный контекст: от гражданского участия к травле

Что исследователи думают о дискриминации и атаках на нарушителей общественных норм

Август Мальмстрём. «Детская драка». 1885. Частное собрание / Wikimedia Commons
Текст: Оксана Мороз

Сложно спорить, что содержание понятия «травля» отсылает к этически сомнительным явлениям. Классическое понимание преследования как акта насилия, начатого конкретным агрессором и поддержанного или остановленного наблюдателями, предполагает негативную оценку унижения и оскорбления достоинства жертвы. При этом сегодня травля, понимаемая как дискриминация идентичности другого — по-прежнему частое явление для самых разных групп. Можно найти много простых объяснений этой ситуации. Например, что развитие массового общества спровоцировало формирование акторных способностей людей, в результате значительное число индивидов открыло для себя возможность гражданских действий, и, будучи реализованными, эти действия не всегда благостны для остальных. Впрочем, как говорят исследователи цифровой среды, появление больших онлайн-сообществ вообще перекодировало смыслы практик травли. Те психологические состояния, что рассматривались как симптом или своего рода триггер травли (например, групповая поляризация или информационное социальное влияние), оказываются сегодня тривиальным основанием активностей пользователей. В сети все занимаются тем, что с разной степенью упоения преследуют и клеймят остальных: так проще обнаружить «своих», разметить безопасную и нравственно комфортную среду обитания. Более того: травля в интернете нередко принимает форму инструмента борьбы против т.н. wrongdoers — людей, нарушающих якобы всеобщие общественные нормы, потому выступающих источником социального зла и как будто автоматически заслуживающих публичного порицания. Попробуем разобраться, действительно ли наличие интернета превратило всех в фанатичных моралистов, пренебрегающих нормами толерантности? И почему агрессивные нападки, периодически вспыхивающие массовые firestorms, «бури негодования» стали парадоксальным образом восприниматься как вариант в целом этически корректного и даже приятного флешмоба, цель которого заключается при этом в уничтожении другого?

Сеть позволяет нам фиксировать нарушения социальных норм. Что в этом плохого?

Albrechtslund A. Online social networking as participatory surveillance //First Monday. — 2008. — Т. 13. — №. 3.

Развитие особых «мест коммуникации», т.е. социальных сетей, микроблогинговых сервисов, сделало более очевидными важные эффекты интернета: социальное расстояние между пользователями, находящимися на одних и тех же платформах, стремительно уменьшается, а их взаимодействие строится по принципам peer-to-peer, интеракции равных субъектов. Сегодня, когда доступ ко многим другим онлайн-инструментам сильно облегчается при наличии аккаунтов в соцсетях, а сами сети выступают пространством социализации и «промотирования», выгодной репрезентации пользователей, эти «локации» превращаются в аналог агоры, новое публичное пространство выражения мнений.

Оно только на первый взгляд выглядит прозрачным. На самом деле каждый из нас пребывает в персональных пузырях фильтров, лишь частично пересекающихся друг с другом. Так что в действительности — если не предпринимать каких-то специальных действий — мы видим только тот фрагмент всемирной паутины, который алгоритмически выдается нам в качестве желаемого, одобряемого. Действительно же относительно прозрачным это социальное поле является для создателей используемого нами софта и силовых ведомств, имеющих доступ к персональным данным, что собирают компании-производители коммуникационных сервисов. И поскольку для современных государств наблюдение за гражданами становится частью программ национальной безопасности, интернет превращает в реальность мечту о тотальном наблюдении истеблишмента за обществом.

В то же время привычка к постоянному шерингу персональной информации далеко не всегда приводит к возникновению ответственности за распространяемый контент и выработке стратегий защиты от властного наблюдения. Как замечает датский специалист по теории коммуникации Андерс Альбрехтслунг, пользователи нередко привыкают к этому состоянию поднадзорности и даже воспринимают его как естественный эффект «прозрачности» сетевых интеракций. Следовательно, формируется не всегда этически корректная уверенность в пользе такой «слежки» и принятие ее за форму ответственной по отношению к другим практики. В результате метафора Паноптикума, когда-то выведенная в трудах Мишеля Фуко, обретает новое звучание.  Мы все оказываемся заперты в ловушку тотального наблюдения, выступая моралистами и при необходимости карателями друг друга, одновременно время от времени становясь жертвами очередной войны за «нормы»: ведь в сети временами каждый бывает не прав.

Основы «гражданственности» в такой ситуации могут быть запросто попраны. В обществе, где дисциплинарный контроль становится не только функционалом демократически устроенных властных институтов, но и интуитивно возникающим намерением любого онлайн-пользователя, чаще возникают моральные паники и стихийные травли, нежели последовательное и открытое, организованное с участием многих членов общества, обсуждение проблем.

Привычка к контролю за другими может спровоцировать участие в травле?

Pieper A. K., Pieper M. The insulting Internet: universal access and cyberbullying //Universal Access in the Information Society. — 2017. — Т. 16. — №. 2.

Не совсем так. Участие в травле может быть продиктовано и почти диаметрально противоположной причиной — ослаблением обычных для человека психологических барьеров. В уже ставшей канонической (хотя и несколько устаревшей) статье, психолог Джон Сулер описал это явление, как эффект растормаживания в сети, возникновение которого приводит к формированию индивидуального онлайн-поведения, отличного от приемлемого для конкретного человека за пределами интернет-коммуникации. По мнению Сулера, виной тому высокий потенциал анонимности сетевых взаимодействий, асинхронность и удаленный характер любых подобных ситуаций общения, а также уверенность в очевидном различии статусов человека офлайн и в пределах сетевых комьюнити. Одним из следствий эффекта растормаживания становится несерьезное, игровое отношение людей к содержанию любых актов коммуникации во всемирной паутине. И действительно, зачем принимать всерьез другого, его мысли, чувства и намерения, если ты видишь лишь аватарку, воображаешь себе собеседника, но не можешь быть уверен в релевантности любых сообщаемых тебе персональных сведений?

Представление о сетевом общении как социальной игре, как показывают в приведенной выше статье представители компьютерных наук, может быть вполне корректно проиллюстрировано механикой современной онлайн-травли. Скажем, в интернете потенциальные жертва и преступник не находятся физически в едином пространственном измерении, а интернет-среда сама по себе не воспринимается как поле, где в полной мере сохраняются социальные роли и действуют обычные правовые нормы. В результате агрессивные нападки могут производиться как не слишком серьезное с точки зрения дисциплинарных последствий возмущение против моральных качеств конкретного человека (или каких-то поступков, которые окказионально вызывают гнев или другие негативные переживания), но не угроза его/ее благополучию или аналог/провокация прямой физической агрессии. Заметим, что при этом онлайн-травля осуществляется посредством совокупности массированных ударов по репутации жертвы, производимых с помощью всех доступных форматов и во всех возможных личных аккаунтах. В этом случае человек ощущает себя буквально объектом ковровой бомбардировки, от которой почти невозможно укрыться, не лишаясь присутствия в сети, т.е. в каком-то смысле себя и своего сетевого статуса, что с каждым днем становится все более важным и для офлайн-позиционирования. Добавим к этому отложенный характер сетевых дискуссий, которые, затухая и снова разгораясь, могут длится достаточно долго. И увидим, что последствия онлайн-преследований, обеспечиваемых периодически возникающим вниманием голодной до зрелищ публики, могут быть пролонгированными и оттого еще более ужасными, чем эффекты правового разбирательства офлайн.

Кстати, именно наблюдатели, на которых традиционно возлагалась ответственность за прекращение травли, отличаются пассивностью в аналогичных онлайн-ситуациях. Будучи потенциально невидимыми — а кто в Facebook узнает, что ты в курсе какого-то преследования без лайка или коммента — они в меньшей степени испытывают давление социальной нормы, утверждающей моральную необходимость защищать жертву. Так что невмешательство масс пользователей в публичные разбирательства объясняется не только тем, что публичное преследование нередко кажется справедливым. Мы просто не видим причин впутываться в чужие тяжбы, если знаем, что не получим за это очевидного социального вознаграждения. А включаемся мы в борьбу практически в одном единственном случае: если показная добродетель помогает нарастить социальный статус.

Мы не правы, когда негодуем при столкновении в сети с чем-то неподобающим?

Crockett M. J. Moral outrage in the digital age //Nature Human Behaviour. — 2017.

Вообще-то людям свойственно возмущаться при столкновении с поведением, считающимся морально недопустимым. Проблема в том, что современный человек живет в обществе, скроенном из множества разных социальных и культурных норм, и возможность наличия единой нравственной матрицы кажется утопией. Казалось бы, как в принципе может сохраняться установка на общественное осуждение, если мы, современники процесса глобализации, по идее, неизбежно сталкиваемся со сменой представлений о «правильном» поведении и собственной неосведомленностью о привычках других людей? Откуда возникает это желание читать мораль другим, если мы можем с легкостью увидеть: потенциально каждый из нас может оказаться «другим», недостаточно конвенциональным для чьего-то внешнего взгляда?

Как заявляет психолог Молли Крокетт, проблема заключается не только в косности мышления, но и в столкновении с большим количеством моральных вызовов, защищаться от которых мы умеем только путем производства стереотипных суждений. Несмотря на то, что в повседневном опыте мы редко сталкиваемся с каким-то по-настоящему оскорбительным поведением, требующим широкого освещения и порицания, интернет-серфинг постоянно сопровождается знакомством с вопиющими случаями социальных нарушений. Например, геноцид и работорговля вряд ли системно наблюдаемые большинством современных пользователей явления, но посредством интернета они врываются в реальность почти любого. А благодаря особому искусству составления заголовков (иногда именуемому термином «кликбейт»), не обратить внимание на публикуемые под ними статьи сложно. Бывают и обратные ситуации: когда рассказанные частные истории обнажают существующие, но замалчиваемые социальные проблемы. Для этого, впрочем, необходимо, чтобы аудитория составляла герметичный мирок сочувствующих (т.н. «echo chamber»), готовых поддержать рассказчика в его/ее боли и даже возглавить возмущенную толпу, жаждущую отмщения — в этом конкретном эпизоде или «вообще». В обоих случаях желание как можно интенсивнее расшарить информацию похвально, хотя и похоже на кликтивизм: шума много, а полномочий или желания бороться за конкретные решения нет.

По мнению Крокетт, сетевая борьба с wrongdoers могла бы рассматриваться как цивилизованная форма обсуждения амбивалентных с точки зрения нравственности событий, а не травля, если бы не несколько «но». Во-первых, темы, связанные с этическими дилеммами, часто освещаются с помощью вирального контента и сопровождаются информационным шумом. Это значит, что рано или поздно каждый из пользователей сталкивается хотя бы со следами какой-то моральной схватки, неучастие в которой автоматически означает исключенность из актуальной повестки. Так что важным оказывается не возможность ответственного суждения, а сам факт: я подал/а голос. Во-вторых, участие в актах возмездия постепенно входит в привычку: мы начинаем присваивать опыт такого участия в жизни других как гражданское участие. И чем чаще мы встаем на позицию морального ментора, тем сложнее покинуть этот пьедестал. Особенно, если такое позиционирование может принести славу в сообществе, активно задействованном в моральной схватке на стороне хранителей добродетели. В-третьих, участие медиа в обсуждении каких-то инфоповодов — предмет особого интереса отдельных пользователей. Их целью оказывается получение дополнительного внимания к своим далеко не скромным персонам как свидетелям или лидерам протеста в том или ином случае, но не решение проблемы. Совокупность этих наблюдений подсказывает: участвуя в холиваре и осуждая других, пользователи часто скатываются к дегуманизации противника, таким образом нарушая не только золотое правило нравственности, но и нормы человечности.

Не существует никакой цивилизованной формы онлайн-борьбы с нарушителями общественных норм?

Stahel L., Rost K. Angels and Devils of Digital Social Norm Enforcement: A Theory about Aggressive versus Civilized Online Comments //Proceedings of the 8th International Conference on Social Media & Society. — ACM, 2017.

Почему же, существует. И социологи уверены, что в современной ситуации, когда высказывания Сулера про анонимность онлайн-коммуникации кажутся несколько устаревшими, а сетевые формы активности нередко вызывают быструю реакцию нормативных социальных институтов, именно умение цивилизованным образом реализовывать право на гражданское мнение позволяет настроить демократичные способы регуляции общества. И, в общем, даже понятно, как это в идеале работает: спокойное, но большое по количеству участников обсуждение проблем, подкрепленное активностью части истеблишмента, как будто кровно не заинтересованной в извлечении выгоды из дискуссии, вызывает интерес элит и приводит, например, к обогащению правовой регуляции публичной сферы.

Очевидно, что значимые с точки зрения соблюдения моральных установок проблемы редко обсуждаются с подобной выдержкой. И во многом потому, что центральный для подобных дискуссий персонаж — нарушитель спокойствия — рассматривается как воплощенное радикальное зло. При этом, по словам цюрихских специалистов, чем большее значение мы придаем персоне, действия которой вызвали обсуждение, тем большим преступником эта персона кажется. Начиная разговор о поведении в конкретных эпизодах, мы ставим под сомнение все практики заочно «виновного»: его экономическое и профессиональное поведение, любые внутренние мотивации, в конце концов, известные факты прошлого, которые задним числом расцениваются как свидетельства его морального падения. В итоге мы локализуем негодование в пределах конкретного человека, теряя из виду патологии социокультурного, политического или экономического контекста, сопровождавшие наблюдаемые нарушения.

На быструю дегуманизацию осуждаемого работает и феномен «социального заражения»: если я вижу членов моего информационного пузыря в качестве участников подобного рода столкновений, я могу захотеть солидаризироваться с ними. Негласные правила сочувствия «своим» буквально требуют деятельностного согласия с ними, по крайней мере потому, что ранее именно эти люди были маркированы моим доверием, и теперь их мнения выглядят по умолчанию гораздо более приемлемыми и понятными, нежели противная точка зрения. Наконец, немалую роль в стремительном распространении травли играет peer-to-peer специфика онлайн-коммуникации. Если сетевые инструменты общения предполагают равенство возможностей собеседников, значит, каждый может стать борцом с авторитетом, злоупотребившим властью. А это непреходящее удовольствие ощущает любой участник травли во имя добра: сначала мы коллективно наделяем кого-то беспрецедентным статусом чудовища, а потом вместе уничтожаем и конкретного человека с опубличенной историей злодеяний, и чудовищные не-нормы, что он собой воплощает. Обидно только, что за этим удовольствием неизбежно следует разочарование: тратя все силы на борьбу с конкретным человеком, можно забыть о необходимости выработки нормальных правовых регуляторов, владение которыми легитимирует любые «правоохранительные» действия. В отсутствие работы с правовой стороной вопроса любое публичное порицание превращается в линчевание.

Это вообще нормально?

Дискуссии о негативных последствиях публичного шейминга можно назвать непопулярными: в мире, где борьба за права той или иной группы почти всегда сопровождается насилием, совет не отвечать на агрессию хотя бы точечными репрессиями не встречает сочувствия. Впрочем, дегуманизация, часто сопровождающая холивары, означает прежде всего утрату определенных нравственных ценностей. А схватки за все хорошее против всего плохого вообще говорят об опасной милитаризации процесса общения. Война всех против всех, как мы помним, естественное состояние человечества. Но если уж мы изобрели новый, искусственный вариант среды обитания — цифровой — то почему бы не задуматься и о трансформации старых социальных привычек в нечто более «эволюционно» выгодное?