Смерть флирта

Речь у могилы

Эссе о политкорректности как убийце флирта

Питер Пауль Рубенс. «Смерть Адониса». 1614. The Israel Museum, Jerusalem
Текст: Иван Давыдов

Думаю, речь у могилы, — ну, если это большая потеря, и печаль твоя — настоящая печаль, может быть сбивчивой. Или даже должна. Это ведь когда хоронят генерального секретаря (видел в детстве, но помню плохо, вяло надеюсь, что еще раз увижу), на трибуну непременно вылезает какой-нибудь слесарь-передовик, и оттарабанивает без запинки что-то идеально выстроенное. Когда прощаешься с близким, ком в горле не метафора, и в мыслях нет порядка. А мне ведь нравился флирт. Так что последовательности в словах не обещаю.

***

Все, говорят, про секс, кроме секса: секс это про власть. Времена меняются, слава богу, давно уже не все про секс, но вторая часть максимы, кажется, пока еще держится. Секс — это про власть. Флирт — это про секс (даже если у вас и в мыслях нет непременно дело довести до постели, хотя в мыслях то, — ну, будем честными, — как раз в мыслях-то у вас, хотя бы на заднем плане, мятые простыни присутствуют в любом случае). Флирт про секс, то есть про власть, а власть — про войну.

Недаром ведь грубые, но часто неизбежные при описании любовных битв слова отлично годятся для описания битв обычных. Есть такой памятный анекдот времен Екатерины Великой. Адмирал Чичагов докладывал государыне об очередной морской победе над шведами. Разгорячился, вошел в раж, вспоминая подробности боя, и, описав неудачный маневр противника, сообщил: «Тут-то, матушка, я их и вз…» (овладел ими грубо, так теперь велит нам писать Роскомнадзор, времена не екатерининские и совсем не либеральные). Замолк, конечно, покраснел, как рак, понял, что карьера его кончилась, а может, и жизнь тоже. «Ничего, - сказала мудрая императрица, - я ваших морских терминов не понимаю». Хотя, судя по ряду косвенных признаков, такого рода термины понимала Екатерина отлично.

***

Война — это про подчинение. Один побеждает, другой проигрывает. Один берет, другой вынужден отдавать. Один отнимает у другого свободу, иначе зачем война?

Да, тут надо кое-что прояснить. Флирт еще про слова, в основном про слова, что в эпоху мессенджеров совсем наглядно, и речь эта тоже будет во многом про слова (впрочем, про это уже можно было догадаться). Так вот, про слова. Есть в обыденном русском такое мерзкое, выворачивающее наизнанку, но практически общеупотребимое слово — «дать». Она ему дала. Я ему дала, — женщина может такое сама про себя сказать, не вздрогнув. Чаще женщина, но это, конечно, в силу общей патриархальности, на самом деле ни гендер, ни ориентация в данном случае значения не имеют. Зато, наверное, имеет значение тот факт, что пример словоупотребления можно отыскать у самых возвышенных классиков:

В ее зрачке поблескивает точка
Звезды — и понимание того, что,
Воскресни он, она б ему дала.

Это какая-то капитуляция, все любовные игры делающая гнусью, превращая одного из игроков то ли в подающего милостыню, то ли в заведомую жертву.

***

Вот мы и дошли до ключевых слов. С одной стороны — все, что сказано выше про войну и власть. Для войны «агрессор» и «жертва» — термины ожидаемые, позиции естественные, примерно как догги-стайл. Но мы ведь знаем, что любовь — это не совсем война, а флирт — скорее игра, чем война, хотя в игре тоже бывают победители и проигравшие.

Но никуда не деться от ощущения, что здесь слова (и моралисты) нас обманывают, делают жизнь беднее, что в этой игре важна взаимность, что в ней победа, конечно, победа, зато поражение — не поражение. «Тайная радость Венеры мила и юнцу, и девице, только скромнее — она, и откровеннее — он», — это Овидий, «Наука любви», и дело тут совсем не в гендере и не в ориентации. Уж римляне-то знали, что не в этом дело, а греки знали еще лучше. Вспомним платонов «Пир», речь Федра о древнем Эроте, она вся — о путаных взаимоотношениях любимого и любящего, причем жертвой неожиданно оказывается как раз любящий, тот, кто берет, выражаясь на бытовом русском, но он — счастливая жертва, доброволец. Да и вообще, «ведь любящий божественнее любимого, потому что вдохновлён богом».

***

Конечно, это тоже ключевое слово — «взаимность». Люди давно догадались, что насилие от любви все-таки отличается. Да и флирт никакой для изнасилования не нужен. Оглушающий удар в челюсть не считался элементом ухаживаний даже в самые темные времена.И все же совсем недавно люди, то есть некоторое количество людей в маленькой и не самой населенной из частей света, назовем ее для простоты Западом, догадались, что свобода — важнейшая из человеческих ценностей. Что из нее растут все остальные. И что залог твоей свободы, ее оправдание, — в уважении чужой свободы (здесь принято цитировать старика Спинозу, а то и старика Бакунина, но мы воздержимся). Сначала, конечно, много столетий кошмарили прочий мир и подарили миру две самых страшных (пока) войны, но потом догадались. Может, кстати, как раз поэтому и догадались.

Агостино Карраччи. «Любовь в Золотом веке» из серии гравюр «Сладострастие». 1589

Bibliothèque nationale de France

А из этой прекрасной (иронии нет, она прекрасна) догадки вытекает понятная мысль и про любовь, и про флирт. Это теперь такая игра, где уважение к свободе другого — важнее всего прочего. Такая война, где агрессор и жертва равны, и никто не должен сдаваться. Такая игра, в которой только победители. В которой каждый (буквально) шаг должен быть добровольным.

Тут уже начинает чудиться некоторое противоречие, правда? Хотя звучит неплохо, и в целом почти совпадает с интуициями, с которых мы начали.

***

Для чего изобрели политкорректность (это наше следующее ключевое слово, привет, политкорректность)? Как раз для защиты свободы. Я — представитель большинства. То есть я сильный. Значит, у меня есть обязанности по отношению к слабым (вспомним не приведенную выше цитату из Бакунина). Я — как любящий у Федра — должен стать для них жертвой-добровольцем. Из любви к свободе вообще свою свободу ограничить посильнее, чтобы они, слабые, представители меньшинств, не чувствовали себя ущемленными.

Над этой позицией легко издеваться, но она рациональнее, чем кажется. Потому что мир сложен, и я наверняка являюсь частью какого-нибудь меньшинства. То есть существует зона, где мои права легко отнять. И чтобы рассчитывать на защиту в этой некомфортной зоне, я должен быть политкорректным. Поступать, в общем, так, чтобы максима моей воли могла стать всеобщим законом по заветам великого Канта.

Однако с любовью, сексом, и младшим их братом флиртом ситуация, разумеется, интереснее. Теперь мы все — одно гигантское меньшинство. Потому что любой из нас может однажды стать объектом желания. Даже в меня, бывало, влюблялись, что уж говорить про людей более достойных. Иными словами, мы все — меньшинство-большинство, потенциальные жертвы, среди которых бродят все более редкие охотники (каждый из которых тоже в любой момент может стать жертвой). Эта картина завораживает.

***

Одна знакомая рассказывала, будто сын ее, студент не самого знаменитого из заокеанских университетов, в порыве откровенности сообщил: занимаясь с подружкой любовью, он теперь перед каждым новым возвратно-поступательным движением, спрашивает — не против ли она, может ли он продолжать?

Придумала, наверное, с чего бы сыну с ней откровенничать, но красиво придумала.

Может быть, здесь максимум уважения к чужой свободе. До логического конца доведенная мысль о взаимной добровольности этого увлекательного действа. Нет ведь никаких понятных границ. Мы (пока) в чужую голову залезть не можем, не можем понять, в какой момент игра становится неприятной, что задевает, что воспринимается как покушение на свободу. Это самое движение. Или грубое касание. Или негрубое. Или взгляд. Или мысль о взгляде. Или мысль о мысли про возможность взгляда.

Это все важно (нет, серьезно). Ко всему требуется отнестись с уважением. Насилие — табу, а у насилия миллион лиц.

А может быть, здесь давит на человека банальный страх. Потому что если повезет, и в тюрьму не сядешь, все равно затравят. Не выживешь. Припомнят каждый взгляд и каждую мысль о мысли о мысли. И ни работы тебе, ни друзей. Надежнее даже не спрашивать, а брать с собой нотариуса и, максимально нейтрально задавая вопросы, фиксировать положительные ответы.

Не будете ли вы против, уважаемый партнер, если мы сейчас покраснеем удушливой волной, слегка соприкасавшись рукавами? Нет? Тогда подпишитесь, пожалуйста, здесь, здесь, и здесь. И вот там еще, где галочка.

(Если честно, я бы, пожалуй, на втором движении сломался. Не смог бы сдержать здорового смеха. Сын-студент — настоящий герой, респект).

***

Вот и последнее ключевое слово — «риск». Я, например, не хочу быть насильником. Исходя из общих представлений о правильном устройстве бытия не хочу. И ввиду угрозы тюрьмы не хочу тоже. И по причине реальной возможности нарваться на травлю в исполнении святых и неравнодушных сограждан, — не хочу.

Не хочу, но могу, как показано выше, в любой момент оказаться насильником, даже ничего для этого специально не делая. И не имея возможности возмущаться и защищаться, — потому что понимаю, для чего нужна политкорректность, и в целом одобряю факт ее существования.

И зачем же мне, спрашивается, та любовь? И уж тем более спутник ее и предвестник — флирт? Я лучше. Ну, скажем мягко. Книжку почитаю.

Агостино Карраччи. «Венера, наказывающая Эрота» из серии гравюр «Сладострастие». 1590

Philadelphia Museum of Art

Прощай, друг флирт, временами было весело, пусть земля тебе будет пухом. Вроде и правильно тебя закапываем, а все-таки жаль.

***

А знаешь, все-таки в наше время они сами кричали — да, милый, продолжай, пожалуйста, не останавливайся, только не останавливайся.

Можно было даже не спрашивать.