Фейк всемогущий

Обманываться рады: фейки как единственная реальность

Эссе о фейке как вечном и актуальном явлении и о новых вариантах его бытования в цифровой среде

©
Текст: Екатерина Арье, Оксана Мороз

Что такое фейк? Этот вопрос только на первый взгляд кажется дурацким и имеющим простой и очевидный ответ. Стоит перебрать разные кейсы, фигурирующие в информационной среде как эпизоды «фейка» или манипуляции, как выясняется: существующие определения не способны претендовать на какую-то конечность. Они появляются «по случаю», могут не гармонировать и даже вступать в противоречие друг с другом. Фишинг имеет мало общего с производством «дипфейков», а поклонники последнего жанра не обязательно являются сторонниками производства фейковых политических новостей. Это не означает, что крестовый поход против фейка, объявленный экспертами из мира медиа, бессмысленен. Напротив, в следовании этому курсу или в борьбе с морализаторством и/или техноцентризмом, политизированностью его сторонников только и могут быть определены возможные стратегии грамотного потребления контента. Да, договориться о терминах вряд ли получится. Зато есть шанс обнаружить парадоксальность самого бытования онлайн публичного пространства, обитатели которого осведомлены о его иллюзорности, но всерьез сражаются против «неправды».

Фейк как этическая категория

Фейк — категория не гносеологическая, не «знаниевая», а описываемая посредством обращения к этике наблюдателя. Уже самое банальное, первое приходящее на ум объяснение — фейк равно неправда — погружает нас в пучину толкований, что есть невыносимая ложь, а что — святая истина. И позиций в этом споре, особенно, если в нем участвуют не только представители интеллектуального «фундаментализма», может быть предостаточно. Ложь — это дезинформация (читай — злостная пропаганда), непроверенный и не установленный точно факт или некий конструкт, не совпадающий с конвенциональным, закрепленным в культуре определенного сообщества мнением? Правда — это корректное в данных обстоятельствах высказывание, мысль, соответствующая предмету описания, или попросту непреложная истина? Можно ли вообще говорить о фейке как нарушении, попрании истин, без учета их контекстуальности? Если нельзя (что, кажется, очевидно), тогда к чему этот негативизм, предубеждение в отношении фейка?

Видеть в чем-то (или даже в ком-то) фейк — значит прозревать обман, нечто принципиально, злонамеренно или случайно некорректное, противоречащее «правильным», краеугольным — в том или ином контексте — убеждениям. Называть что-то (или кого-то) фейком — значит обозначать себя как эксперта, способного в конкретной ситуации опознать опасную фальсификацию и авторитетно доложить об этом всему окружающему миру. Бороться с фейком – значит предлагать методы и меры, способные защитить определенное жизненное пространство от вторжения угрожающих его существованию подделок. Забавно, но современная медиа индустрия, представители которой сражаются за выработку принципов противодействия производству фейков, нередко забывает, что актуальная этика стоит на возможности парадоксальности, столкновении позиций. Значит, категорию, использование которой предполагает некую договоренность о нравственных принципах («это — хорошо, а вот это — не очень»), в условиях конкуренций «моралей» сложно применять каким-то очевидно функциональным образом.

Другое возможное толкование, основанное на уподоблении фейка — fake news, грешит нарушением границы феномена: фейковые новости — лишь частный пример более масштабного явления. Да, именно fake news и близкие форматы стали источником публичных дискуссий о качестве верификации информации, необходимости медиаграмотности. Но, строго говоря, все медиумы (в том числе, фотография, кинематограф) построены на производстве иллюзий. Значит, уже изобретатели волшебного фонаря, проекционных аппаратов, диорам могут быть записаны в список злостных манипуляторов? Возможно, и кинорежиссеры вместе с операторами и специалистами по аудиальным и визуальным эффектам работают над злокозненным принуждением зрителя к определенному восприятию? В конце концов, даже принятые способы публичной демонстрации фильмов могут выглядеть как злоупотребление доверием зрителя. Вы приходите в зал, свет гаснет, остается только немигающее яркое окно в мир картины, придуманной съемочной группой, и в идеале вы погружаетесь в созерцание транслируемых образов и сопереживания изображенным персонажам. Насколько, что в какой-то момент оказываетесь полностью поглощены сюжетом. Вероятно, в процессе просмотра вы помните, что наблюдаете за сконструированной историей, но это не мешает испытывать вполне истинные переживания.

Тогда, может, то, что мы сейчас именуем фейком, всего лишь свидетельство развития таких технологий, по отношению к которым мы не выработали привычки потребления? Мы же научились смотреть кино и ТВ-передачи и видеть за парадом сменяющихся картинок более или менее связное повествование. Да, кто-то еще способен всерьез обсуждать, настоящему ли утенку отрезал Ларс фон Триер лапку в своем последнем фильме, и успокаиваться только после заявлений зоозащитников из PETA. Но, кажется, это связано с недоверием не медиуму, а конкретному режиссеру. А вот в случае, например, инструмента типа FakeApp, позволяющего играть с визуальным контентом, даже заинтересованные и погруженные в проблему сообщества не выработали единогласного мнения. А с другой стороны, регуляции вырабатываются часто после появления феномена, требующего дисциплинирования. Можно было сколько угодно запрещать порноместь или «недобровольную порнографию», но с появлением конкретного сервиса, новым образом обыгрывающего эти явления, требуются новые этические и правовые решения.

Вообще-то можно даже предположить, что мы в каком-то смысле живем в ситуации сбывшегося пророчества Рея Курцвейла о «технологической сингулярности». Только реальность его такова, что не технический прогресс оказывается недоступным пониманию человека. Сегодня конкретные инструменты производства смыслов становятся источником чрезмерно качественного контента, который люди не способны трактовать как сконструированный. В мире «постправды» (по крайней мере, по версии Оксфордского словаря) наблюдается масса прецедентов недооценки способности цифровых алгоритмов программировать, собирать и создавать реальность. В результате социальные расширения цифровых инфраструктур — например, воплощенные в выходе Великобритании из ЕС и избрании Дональда Трампа на пост президента США — превращают в «правду» то, что еще недавно выглядело фантазмом.

Фейк многиликий и вездесущий

В таком случае задумаемся, что еще, кроме fake news может быть примером бытования фейка в этих новых реалиях? Конечно, интересно наблюдать за тем, как эксперты из области медиа через одного пытаются выявить фейкньюс, а фактчекинг становится рутиной для все большего количества пользователей. Или любоваться тем, как представители властных структур апеллируют к фейку, разыгрывая свои карты в национальном или мировом политическом пространстве. Однако тотальный феномен очевидно должен иметь множество воплощений.

Так, поскольку содержание контента тесно связано с форматными ограничениями, то даже некоторые жанры представления информации вполне стоит считать опытом производства фейка. Скажем, мокьюментари как способ создания ироничного, нередко издевательского по отношению к ничего не подозревающему зрителю повествования служит прекрасным примером осознанного изготовления подделок. И хотя жанр впервые получил массовое признание после радиопостановки «Войны миров», осуществленной Орсоном Уэллсом в 1938 году, а закреплен успех был Сашей Бароном Коэном в 2000-е годы, лучшие образцы мокьюментри до сих пор считаются своего рода террористическим актом в адрес аудитории. А как еще стоит оценивать фильмы, телевизионные и радиопередачи, где злобно, исподтишка и при этом не всегда очевидно высмеиваются любые культурные нормы, договоренности и даже герои? Владимир Ильич Ленин объявляется грибом, ковры становятся провокаторами алкоголизма, а любой инфоповод трикстерски обыгрывается так, будто медиа — это сплошное озорство, приуроченное к Дню смеха? Правда, тут стоит оговориться: сегодня жанр, преимущественно бытовавший в «старых» медиа, явно переживает упадок и уже не представляется таким опасным и этически амбивалентным способом научения зрителя рефлексивному отношению к медийным конструктам. Его место в качестве жупела, угрозы превалирования «псевдоконтента» над «правдой» заняли продукты, являющиеся результатом применения цифровых технологий.

Проблема в том, что последние с определенного момента стали источником образов такого качества, которое непредставимо в реальной жизни. Еще 17 лет назад Лев Манович в книге «Язык новых медиа» демонстрировал читателям курьезность ситуации: технологии не просто конструируют иллюзию, но создают картинки или любые другие объекты, более реальные и натуралистичные, чем может себе представить потребитель. Так, Манович писал, что режиссеру фильма «Парк юрского периода» пришлось сознательно ухудшить качество графики (тех самых нарисованный на компьютере динозавров), чтобы оно соответствовало качеству отснятого на площадке видеоматериала. Так что попытки «подбить» несовершенную реальность под совершенство графики имели место уже в 1993 году.

И сегодня эта проблема различения реального и виртуального никуда не исчезла. На смену простейшим инструментам создания и редактирования цифровых изображений приходят технологии машинного обучения, результаты которых на наших глазах меняют, скажем, фотоиндустрию. Любая фотография легко обретает облик, более подходящий для конвенционального произведения искусства (и можно даже угадать, чьему перу оно «принадлежит»). Чуть ли не ежедневно пользователи обнаруживают новости об ошеломляющих успехах генерационных нейросетей: они создают шедевры изобразительного искусства, превращают Галь Гадо в порноактрису, пишут музыку в стиле гранж (спойлер: и не только). Не говоря уже о том, что алгоритмы начинают здорово разбираться в породах собак или марках автомобилей. Все это машины делают подчас лучше людей. А результаты их «труда» несколько вторичные, и потому мнимые в своей оригинальности все сложнее отличить от уникальной действительности арт-объектов, скажем. Так что у современного пользователя остается все меньше зацепок, помогающих отличить «реальное» от «иллюзорного». Вспомним, например, какие эффекты шлемы виртуальной реальности до сих производят на людей. Да, как и в случае с кинематографом, пользователи прекрасно понимают, что происходящее перед их глазами далеко не тождественно реальности. Однако их эмоции, реакции и телодвижения говорят сами за себя.

Мы не можем между собой прийти к этическому компромиссу о том, что есть «правда», «настоящее», а что как минимум «конструкт», а как максимум «неправда» и «фейк» — абсолютные или относительные. Но есть и большая проблема: наша смешанная онлайн-оффлайн реальность построена на совмещении разных переживаний, и далеко не все из них без применения специальных профессиональных средств мы физически можем поместить в рамки бинарной оппозиции «ложь»–«истина». И вот здесь возникает сомнение. Конечно, epistola non erubescit — в том смысле, что цифровая среда действительно стерпит любые нравственно амбивалентные эксперименты. Но какие человек сочтет морально (не)приемлемыми?