Диктатура лайка

Исторический контекст: новые лайки и старые истории

Четыре истории, которые показывают, что драматизм цифровой коммуникации далеко не уникален 

«Доктор Синтакс возникает в ссоре в кофейне в Бате». Иллюстрация Томаса Роулендсона к поэме Уильяма Комби «Путешествие доктора Синтакса в поисках живописного». 1820. Fine Arts Museums of San Francisco

Лайки и правда совсем новый феномен, и наши взаимоотношения с этим новым способом коммуницировать — уникальный опыт, который породил новые вызовы социальным практикам и отношениям, и даже нашей психике. Однако по сути рутинные знаки внимания (или невнимания) и раньше порождали вполне драматические коллизии. И если брать шире, если попробовать глянуть на общую логику возникновения «пустячных» конфликтов в сети, то и тут совсем нового ничего нет. Разумеется, такое бывало и раньше. Только раньше из-за неаккуратных знаков внимания, случалось, люди убивали друг друга или развязывали войны.

Когда сегодня мы удивляемся, как невинный лайк может привести к скандалу, а то и более драматическими последствиями, стоит помнить, что и до всякого интернета скандалы возникали на ровном месте из-за случайных действий и жестов. Что не только в социальных сетях невозможно предсказать эмоциональную реакцию других людей на самое простое твое действие, а уж тем более на розыгрыш или мистификацию. Что и раньше людям была свойственна погоня за вниманием любой ценой.

Вот несколько очень известных драматических историй, которые вполне могут быть проинтерпретированы как события внутри социальных сетей. Ну, или как минимум, они очень хорошо показывают, что логика драматизации в цифровом мире не так сильно отличается от логики драматизации предыдущих эпох.

О том, как случайные лайки влияли на большую историю

Альфред Гарт Джонс. «Королева Анна изгоняет герцогиню Мальборо из Кенсингтонского дворца». Ок.1900

Wikimedia Commons

То, что самые незначительные и рутинные действия могут иметь драматические последствия и создавать большие проблемы, знали всегда. И этот закон применим не только в обыденной жизни, но и в большой истории. Особенно влиятельным такое воззрение на историю стало благодаря литературе XIX века, в которой активно продвигалась концепция, доказывающая, будто большие «исторические» события — результат эмоциональной реакций на случайные лайки. Самый известный пример —  Дюма и его мушкетеры: о том, какое влияние на политику Франции времен кардинала Ришелье оказали случайные знаки внимания герцога Бекингема Анне Австрийской знают теперь, наверное, все.

Еще один классический пример — пьеса Эжена Скриба «Стакан воды». У Скриба судьба войны за испанское наследство (крупнейшей войны начала XVIII века между главными державами Европы) решается в борьбе «больших игроков», блистательных интриганов, вершителей судеб Европы: герцогини Мальборо и лорда Болингброка (он, ко всему, прочему, был выдающимся историком и публицистом). Однако решающим событием их борьбы оказывается неосмотрительный лайк, поставленный офицеру Мэшему герцогиней Мальборо. Невинный, вроде бы, знак внимания привел к тому, что королева Анна, тоже симпатизировавшая Мэшему, решила покончить с гегемонией вигов (именно их интересы при дворе отстаивала герцогиня). В итоге министры-виги были отстранены со своих постов и заменены представителями тори, сама герцогиня Мальборо лишилась своих должностей при дворе, а ее муж герцог Мальборо — поста главнокомандующего английской армией. И все это вместе привело к выходу Англии из войны за Испанское наследство. Что же касается офицера Мэшема, то он достается в мужья скромной девушке Абигейл Черчилль, которой покровительствовал лорд Болингброк. Только в пьесе Скриба в роли лайка выступает стакан воды.

Разумеется, историки склонны писать про то, что лорд Болингброк умело воспользовался накопившимся раздражением Анны на назойливое давление «хунты вигов», про усталость нации от войны и еще про многое в том же духе. Не говоря уже о том, что Абигейл Черчилль к моменту этих событий уже давно была замужем за Мэшемом и так же давно была фавориткой королевы, причем, если верить письмам герцогини Мальборо, не просто фавориткой, а даже и вовсе любовницей. Но это все не отменяет убедительности картины истории, нарисованной Скрибом.

О том, как великий писатель стал из-за лайка великим поэтом

Уилл Дисон. «Томас Гарди находит свидетельства разложения в поле асфоделусов». Ок.1929

National Gallery of Victoria, Melbourne

Томас Гарди в мировой литературе занимает уникальное место. В литературе ХIX века он является одним из крупнейших прозаиков-классиков, а в литературе ХХ века — одним из самых значительных поэтов-модернистов. А произошло это из-за лайков. Ну то есть не буквально из-за лайков, но история очень узнаваема.

В 1891 году Томас Гарди публикует роман «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», который сейчас является классикой английской литературы и входит во все Top Read, какие только возможны. Но тогда, в викторианской Англии, этот роман был принят крайне сурово. На Гарди обрушился шквал критики со всех сторон за жестокость и бесчеловечную мрачность. А когда через четыре года вышел его следующий роман «Джуд Незаметный», за дело взялся епископ Уолшем (один из самых популярных англиканских проповедников того времени), и вскоре воодушевленные его проповедью благонравные англикане стали требовать изъятия книг Гарди из библиотек и даже устроили несколько акций по уничтожению экземпляров «Джуда».

До поры до времени Гарди особо не обращал внимания на столь экстравагантную критику — он меньше всего хотел понравиться фанатичным англиканским проповедникам и викторианскому истеблишменту. И даже когда к компании против его книг подключились Генри Джеймс и Честертон («деревенский дурачок, который ненавидит бога за то, что его нет»), Гарди сохранял спокойствие. Срыв же случился, когда Гарди узнал, что его друг Суинберн тоже солидарен с критикой. Причем Суинберн публично не написал ни строчки против романов своего друга, просто походя высказал соображение о некоторой правоте умеренных критиков.

Этого оказалось достаточно, чтобы 55-летний Гарди был так потрясен и подавлен, что перестал писать романы. Вообще. Зато стал активно писать стихи. И, несмотря на уже не молодой возраст, сумел стать одним из самых плодовитых поэтов своего времени. А что касается славы великого поэта-модерниста, то она пришла к Гарди не сразу: в 1950-х гг. его «открыл» Филипп Ларкин, и с тех пор он присутствует во всех хрестоматиях и учебниках в двух совершенно разных ипостасях.

О том, как раскрутка через соцсети привела к гибели великого поэта

Граффити на стене дома по адресу Пушкинская, 69 в Харькове

© V. Vizu / CC BY-SA 3.0

В конце прошлого века Юрий Лотман заметил, что агрессия Пушкина, приведшая к роковой дуэли, нам сегодня кажется немотивированной или как минимум избыточной, но для людей той эпохи, знакомых с ситуацией, мотивация действий Пушкина была понятна и не выглядела чрезмерной. Сейчас нам нужно куда меньше объяснений, чтобы понять Пушкина, чем людям, читавшим Лотмана пару десятилетий назад.

Если бы дело было только в ревности и любовной драме, то тут и людям конца ХХ века было бы проще (а нам, возможно, сложнее) воспринимать африканские страсти Пушкина вокруг ухаживаний молодого француза за его женой. Однако история ухаживаний Дантеса за женой Пушкина, Натальей Николаевной (почему-то в русской традиции принято именовать эту молодую красавицу исключительно по имени-отчеству) вовсе не про страсть и любовь. Она про что-то принципиально другое. Про страстное желание человека пропиариться; про технологию «сбора лайков»; про привлечение к себе нужного внимания (и отвлечения ненужного); про то, как люди, все прекрасно понимая, тем не менее легко поддаются на подобные пиар-акции.

Не так важно, почему Дантес пожелал прославиться в качестве любовника жены первого поэта России, что им двигало — желание быть в центре внимания, или, возможно, желание замять очевидную историю двусмысленных (назовем это так) отношений с бароном Геккерном, его приемным отцом. По факту, его задачей было собрать как можно больше лайков и особенно перепостов, то есть чем очевиднее для всех были его навязчивые ухаживания за Натальей Пушкиной, тем лучше. Стратегия Дантеса сработала идеально. Лайки посыпались отовсюду, да и с перепостами проблем не было. Один из таких перепостов — «патент на звание рогоносца», в котором сообщается о «единогласном избрании г-на Александра Пушкина коадъютером великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена» - переполнил чашу терпения Пушкина, и он направил Дантесу вызов на дуэль (ноябрь 1836 года). Дуэль — дело серьезное, которое грозит как минимум большими проблемами с карьерой, а как максимум,  по тем временам смертельно опасное. В итоге Дантесу приходится сворачивать свою пиар-кампанию и делать вид, что ухаживал он не за Натальей Пушкиной, а за ее сестрой Екатериной Гончаровой. Дантес стал ее женихом, а вскоре (10 января 1837 года) и мужем.

Однако конфликт на этом не закончился. Собственно, Дантес, может, и успокоился бы, но привычка людей в свете лайкать рассказы о любовных похождениях жены Пушкина взяла свое. Вокруг этой истории продолжался ажиотаж, и Дантес не смог устоять от возможности снова оказаться в центре столь лестного внимания.

Пушкин пошел на обострение. Его письмо к отцу Дантеса Геккерну сейчас бы назвали написанным по всем правилам интернет-срача — предельно грубым, откровенным и не оставляющим никаких шансов ни на то, чтобы отшутиться, ни на то, чтобы отмолчаться. В те времена это означало неотменимую дуэль на «смертельных условиях». Это и произошло: 26 января последовал вызов, а 27 января Пушкин был смертельно ранен на Черной речке.

О том, как остроумная мистификация стала причиной реальной драмы

Николай Гумилев. Фото Максимилиана Волошина. 1906

Wikimedia Commons

И вот еще одна дуэль. Произошедшая ровно на том же месте. Только спустя 72 года. Дуэль эта почему-то часто называется нелепой или даже комичной. Хотя все было предельно серьезно. Максимилиан Волошин и Николай Гумилев реально стреляли друг в друга, только никуда, к счастью, не попали.

Итак. Началось все с того, что Волошину пришла в голову невероятно веселая идея розыгрыша. Это же очень весело — устроить крутую мистификацию, так, чтобы все о ней говорили (ставили лайки) и все были в нее вовлечены. Летом 1909 года Волошин жил в Коктебеле с поэтессой Елизаветой Дмитриевой, стихи которой только что в очередной раз отвергли в большом поэтическом журнале. Волошин решил сделать из Дмитриевой таинственную высокородную иностранку-католичку, а стихи Дмитриевой, полные загадочных полупризнаний, довершили бы образ, на который должен был клюнуть весь младосимволистский поэтический бомонд. Так и случилось. Клюнули.

Осенью 1909 весь круг журнала «Аполлон» (то есть весь цвет тогдашнего поэтического модерна) обсуждает стихи таинственной незнакомки Черубины де Габриак, которые стали приходить в редакцию с конца августа в конвертах, «дышащих изысканными духами». Ее печатают в «Аполлоне» вне очереди. Ради этого отодвинули выход большой подборки стихов Иннокентия Анненского, который только-только начал обретать статус мэтра и большого поэта (Анненский вскоре умер от сердечного удара, и в его смерти, разумеется, тоже обвинили Черубину де Габриак и ее творцов). Дальше - больше. В нее заочно влюбились едва ли не все поэты круга «Аполлона» (включая даже Михаила Кузмина, которого обычно женщины не очень интересовали), в том числе и Гумилев, у которого совсем незадолго до этого был с Дмитриевой роман, закончившийся неожиданным для него разрывом. Волошин об этом, судя по всему, не знал и вообще мало думал о том, какой эффект может произвести в тесной среде поэтов подобного рода шутка.

Атмосфера вокруг Черубины де Габриак накалилась настолько, что взрыв был неминуем. Алексей Толстой, посвященный в тайну мистификации, пытался уговорить Волошина открыться, пока не поздно, а когда ему это не удалось, начал намекать всем причастным на подлинное положение дел. Сама Дмитриева тоже стала нервничать и ревновать к Черубине де Габриак, в результате чего в ее любовных историях появились новые герои и, как следствие, новые конфиденты.

Мистификация раскрылась. И тут началась чреда скандалов и разоблачений. Не только поэтических. Гумилев посчитал себя глубоко оскорбленным (восприняв эту мистификацию как буквальное издевательство над ним), Волошин узнал о романе Гумилева и Дмитриевой (который, к тому же происходил у него дома в Коктебеле), Кузмин и Маковский были оскорблены самим фактом обмана и тем, что их выставили дураками. Еще какие-то малоизвестные сейчас поэты тоже требовали объяснений, оказавшись в центре любовно-поэтических многоугольников. Кончилось это тем, что Волошин дал пощечину Гумилеву. Причем за год до этого именно Гумилев,  как один из ближайших друзей Волошина, научил его делать «дуэльные пощечины» (Волошин тогда собирался вызвать на дуэль некоего Лукьянчикова, за оскорбление матери).

Ну а дальше была та самая дуэль на Черной речке, после которой Волошин уехал к себе в Коктебель и уже почти не возвращался оттуда. Дмитриева через полтора года вышла замуж за инженера-мелиоратора, сменила фамилию. Она жила своей полноценной жизнью, но в мире большой поэзии ее больше не было. Там ее забанили. Правда, в самом начале 1920-х она с Маршаком писала пьесы для детского театра. В частности, они вместе написали «Кошкин дом». Пьеса некоторое время публиковалась под двойным авторством Дмитриевой и Маршака. Однако потом для простоты в качестве автора стали указывать только Маршака. Дмитриева выпала и отсюда.