Деконструкция демократии

Научный контекст: угрозы и обещания цифровой демократии

Что исследователи думают о перспективах демократии, цифровом неравенстве и гражданственности   

© Thomas Hawk / CC BY-NC 2.0
Текст: Оксана Мороз

В 2016 году Кэти О`Нил (Cathy O'Neil) — математик, автор публикаций по теории и методам анализа данных, в недавнем прошлом разочаровавшийся аналитик Wall Street и активный участник движения «Occupy» — выпустила книгу «Weapons of math destruction: How big data increases inequality and threatens democracy», в которой описала ужасы существования людей в условиях дигитализации политического поля. Когда в демократическом государстве власть в том или ином виде начинает активно пользоваться цифровыми инструментами для анализа поведения граждан, говорит О`Нил, возникает угроза манипуляций не только общественными настроениями, но и благополучием. Например, стоит соответствующим алгоритмам обнаружить якобы существующую у конкретного субъекта высокую склонность к преступному поведению, этот человек столкнется с проблемами в процессе поиска работы, получения займов и т.д. Книга О`Нил сразу же попала в лонг-лист Американской книжной премии и получила статус бестселлера. Оказалось, что страх современных исследователей перед властью, не стесняющейся использовать пользовательские данные в своих целях, пришелся по вкусу читателям. Разберемся, всегда ли изучение цифровой демократии сопровождается таким алармизмом.

Что такое цифровая демократия?

Hacker K. L., van Dijk J. (ed.). Digital democracy: Issues of theory and practice. Sage, 2000.

Редакторы, среди которых можно обнаружить Яна ван Дейка (впоследствии известного книгой «The Network Society: Social Aspects of New Media»), собрали под одной обложкой плеяду специалистов в области политологии, теории коммуникации и медиа, Future Studies, компьютерных наук для ответа на вопрос, как использование цифровых технологий коррелирует с основными теоретическими моделями демократии и конкретными политическими практиками. Пожалуй, самым большим достижением авторов становится распутывание клубка понятий, возникающих в политических и социальных науках для обозначения взаимосвязи информационно-коммуникационных технологий и политических процессов.

Последовательно разделавшись с такими концептами как «virtual democracy», «teledemocracy», «electronic democracy» и «cyberdemocracy», они утверждают: цифровая демократия — это не только новый, интерактивный тип политической деятельности. Это совокупность практик по реализации демократических процедур с помощью digital-инструментов, которые помогают минимизировать для граждан и властных институтов временные, пространственные и прочие ограничения в производстве решений, но при этом не приводят к отказу от прежних, «аналоговых» форм политического участия. И иллюстрируют свою позицию посредством теоретических положений и разбора практических кейсов.

В теории все ясно. Компьютерные и информационные технологии провоцируют появление более информированных граждан, которые обладают значительными возможностями участия в политической жизни, не будучи ограничены в волеизъявлении ничем, кроме наличия или отсутствия желания совершить политическое действие — проголосовать, например. И им теперь проще собираться в деятельностные сообщества, которые постулируют новые повестки, игнорируют или, напротив, соблюдают нормы представительной демократии и при этом действуют независимо от государства. По степени влияния на происходящие процессы граждане становятся акторами за счет смены вертикального политического устройства подобием горизонтальных связей. А вот практика дигитализации политического поля в демократических условиях свидетельствует о других реалиях.

Так, не очень понятно, как быть с тем, что при широком доступе граждан к сетевым электоральным системам более частотными могут оказаться антигосударственные или антиконституционные мнения. Или как относиться к появлению все большего количества специфических «молчунов», предпочитающих сетевое общение о политике собственно политическим действиям. Можно ли вообще считать формирование онлайн-сообществ действительно шагом к демократии, а не жаждой охлократии или анархии, например? И, наконец, как повлияет на демократию наличие бизнес-интересов у тех, кто стоит за развитием интернет-продуктов? Не окажется ли цифровое волеизъявление, скажем, навязанной услугой?

Итог этих размышлений прост: как всегда, демократия — наихудшая форма правления, если не считать остальных. И ее недостатки не могут быть решены за счет ввода в оборот каких-то технологических новинок. Они лишь могут сделать более интенсивными и видимыми слабости и несовершенства существующих систем управления.

У внедрения цифровой демократии больше негативных эффектов?

Norris P. Digital divide: Civic engagement, information poverty, and the Internet worldwide. Cambridge University Press, 2001.

И да, и нет, утверждает политолог Пиппа Норрис. С одной стороны, интернет-ресурсы действительно положительно влияют на рост различных grassroots инициатив. И если закрыть глаза на то, какое именно содержание имеют подобные кампании, насколько на их формирование влияет качественная или токсичная информационная среда, становится ясно: сеть предоставляет новые возможности открытого или относительно законспирированного политического объединения и как будто минимизирует возможность образования явных и манипулятивных политических элит. А это неплохо влияет на способность граждан участвовать в работе политических систем.

С другой стороны, наращивание технологической грамотности характерно не только для конкретных пользователей, но и для представителей институтов. Что говорит о возникновении новых форм «злоупотребления» властью — например, использования цифровых средств для навязывания «сверху» политических решений. Эти рассуждения из 2001 года кажутся сегодня — после Twitter-революций и реальных опытов по управлению общественным мнением с помощью анализа больших данных — немного наивными.

Однако Норрис в своей книге предлагает и более нетривиальный взгляд на предмет. Может, цифровая демократия страшна не потому, что воскрешает старого-доброго Большого брата, тотальное наблюдение или провоцирует возникновение неконтролируемых и неподконтрольных сообществ, а по той простой причине, что используется для сохранения и усиления неравенства между теми, кто обладает доступом в интернет и теми, кто его лишен? Если политическая активность получает онлайн измерение, то выигрывают только те, кто может интернетом воспользоваться — конкретные люди, сообщества и, в конце концов, страны. Остальные оказываются по ту сторону новой черты бедности.

Понятно: если цифровая демократия несет больше пользы, чем проблем, то выгодополучателями остаются только развитые страны с постиндустриальным типом экономики. Это у них развивается наукоемкое производство, обслуживающие нужды цифрового мира, повышается значение интеллектуального труда, значит, и степень влияния на геополитические процессы, а социальное устройство становится более справедливым за счет вовлечения все большего числа граждан в публичное обсуждение политики. Но и если digital democracy оказывается больше вызовом, чем решением, преимущество снова за технологически «богатыми» — они получают новые инструменты взаимодействия и настройки политического диалога.

Так что, с точки зрения Норрис, «цифровая демократия» (и как концепция, и как видимые уже сегодня виды активности) не просто указывает на очевидные и пока остающиеся неразрешимыми проблемы. Ее активное внедрение способно породить новую поляризацию мира и своего рода сегрегацию людей. И ввиду ускоренного развития технологий онлайн взаимодействия мы все можем стать заложниками этой ситуации в самом скором будущем.

Интернет дает возможность многим людям участвовать в политической жизни. Что в этом плохого?

Gil de Zúñiga H. et al. Digital democracy: Reimagining pathways to political participation //Journal of Information Technology & Politics, 2010.

Однозначно на этот вопрос ответить нельзя. Многое зависит от идеологических намерений, которые стоят за инициированными, принятыми и исполненными гражданами решениями. Важно другое: влияет ли наличие возможности политического высказывания, которая обеспечивается социальными сетями, блогами и мессенджерами, на желание человека участвовать в текущей политической жизни? Или холивары по политическим вопросам заменяют собственно политическую волю? Как вообще связано цифровое присутствие человека и его деятельность в политическом пространстве?

Для ответа на этот вопрос исследователи изучили представителей нового политического активизма — блогеров. Отобрав 300 блогов и отсеяв примерно половину по принципу вовлеченности авторов в политические онлайн дискуссии и искушенности в пользовании сетевыми сервисами, политологи провели опрос среди оставшихся респондентов и обработали его результаты с помощью качественных и количественный методов анализа. Итоги весьма оптимистичными: у новых цифровых граждан, демонстрирующих высокую онлайн-вовлеченность в политические процессы, явно есть запрос на активную политическую позицию и в офлайн мире.

Блогеры оказались своего рода провозвестниками настоящей постцифровой партиципаторной демократии — такого режима репрезентации власти, для которого характерно совмещение онлайн и оффлайн практик политической деятельности. Как участники интернет-коммуникации, производящие развернутые суждения, они в большей мере демонстрируют ответственность за собственное сетевое поведение. И в то же время реализуют свою идентичность политически активных членов общества и в личных контактах за пределами сети. Кстати, как выяснилось в ходе исследования, в случае блогеров прямая корреляция между высоким уровнем образования и политической активностью не работает. Наоборот, зачастую люди с более низким уровнем образования предпочитают именно онлайн способ выражения мнения. По мнению авторов, это тоже говорит в пользу цифровой демократии: тот, кто по каким-то причинам чувствует себя бесправным в «реальной» политической ситуации, может обрести голос в сети и так постепенно стать элементом системы принятия решений.

Так что «цифра» не так уж плоха: снимая барьеры, создаваемые актуальными политическими системами, она умножает способы обнародования мнений и условия участия в жизни общества. Правда, оптимизм авторов кажется сомнительным, ведь, рассуждая о блогерах, они невольно запускают новый виток дискуссии об элитарном характере цифровой демократии. Это элита особого порядка, чей высокий статус определяется не прежними критериями — достатком, образованностью, близостью к власти, но доступом к технологии (который становится все более дешевым) и наличием опыта пользования ею. Само выделение определенной группы интернет-пользователей, как будто более других готовых к участию в политической жизни, представляется проблемой для прямой демократии и кажется очередным закреплением принципов представительного управления, ограничения которого, вроде бы, цифровая среда должна снимать. А уж если обратить внимание на то, что экспертные возможности этой элиты не отвечают обычным требованиям к представителям воли граждан (например, им никто не делегирует полномочия управлять на основе признаваемых в обществе процедур), то встает вопрос: так уж демократична вообще будет digital democracy, базирующаяся на волеизъявлении и деятельности самых активных интернет-пользователей?

Активность пользователей не может повлиять на развитие цифровой демократии?

Loader B. D., Mercea D. Networking democracy? Social media innovations and participatory politics // Information, Communication & Society, 2011.

Действительно, социальные сети говорят о возникновении нового поколения онлайн-пользователей, способного конкурировать с блогерами за производство политических повесток. Достаточно сказать лишь, что в Facebook, Twitter и YouTube (лишь частично используемыми как соцсеть), кажется, зарегистрировано больше пользователей, чем на известных блог-платформах. Однако эти относительно новые пространства опубличивания личных политических представлений лишь на первый взгляд выглядят полем, существование которого революционным образом сказывается на реальных демократических процедурах.

Как утверждают авторы статьи, открывающей целый номер, посвященный феномену сетевой демократии, при ближайшем рассмотрении концепция «social media democracy» оказывается мифом. Сами по себе социальные сети не могут выступать заведомо «демократизирующим» общество инструментом. Для того, чтобы перебранка в Facebook по политическим вопросам превратилась в важный элемент общественного обсуждения, надо, чтобы работали более традиционные институты коллективного принятия решения, и существовала публичная сфера, открытая для рассмотрения вопросов социокультурного разнообразия, неравенства и т.д. То же касается и истории про user-generated democracy («пользовательскую демократию»).

Допустим, пользовательский контент, его содержание и скорость распространения влияют на расстановку политических и экономических сил в сообществах. Когда мы видим, как вчерашние мелкие предприниматели за счет контент-маркетинга превращаются чуть ли не в «единорогов», сложно не уверовать в магические силы соцсетей по преобразованию действительности. Однако анализ пользовательской активности в социальных сетях говорит об ином. В большинстве случаев мы предпочитаем продукты таких гигантов как Google, Facebook, YouTube, что указывает на доминирование монополистов на рынке информационных услуг. А гегемония крупных компаний — прямое свидетельство авторитаризма, царящего в поле информационной политики. И, конечно же, никакая гражданская журналистика, столь распространенная в социальных сетях, не может соревноваться по степени общественной значимости с мнениями блогеров или больших СМИ — они по-прежнему остаются весомыми для большинства лидерами мнений. А пользователи социальных медиа существуют в информационных пузырях, и потому в любом случае не имеют возможности вести качественные дискуссии по любым вопросам.

Впрочем, можно рассматривать цифровую демократию не как совокупность инновативных принципов управления, а в качестве особой системы отношений граждан к политическому пространству. Умерив свой оптимизм, мы обнаружим его жизненность. Например, благодаря механизмам дистрибуции информации в социальных сетях (и другим инструментам распространения данных, например, опробованным Wikileaks) люди могут наблюдать за государственными лидерами, партиями и корпорациями. А такая прозрачность – первый шаг к критической оценке деятельности политических игроков и принятию решений о собственном отношении к происходящему. Кроме того, социальные сети — это сервисы, в которых все приватное становится публичным, а политическое значение получает любой поступок, о котором кто-то напишет. Так что если не сводить цифровую демократию к набору конвенциональных процедур — вроде голосования, партийной деятельности — то окажется, что мы уже существуем в ее пределах, и вроде бы небезуспешно.

Как насчет разных национальных вариантов цифровой демократии?

Luppicini R., Baarda R. (ed.). Digital Media Integration for Participatory Democracy. IGI Global, 2017.

Наряду с глобальными тенденциями по использованию цифровых технологий в политической сфере, конечно, существует местная специфика. Собственно, именно картированием национальных особенностей применения цифровых медиа в политике и занялся коллектив авторов из Канады, США, Италии, Малайзии, Гонконга, Уругвая, Бразилии, Мальты и Австралии.

В центре их внимания обнаружилось гораздо больше сюжетов, чем у коллег, писавших свои труды в самом начале 2000 или даже 2010 годов. Среди занимавших их вопросов — влияние носимого интернета на скорость и качество производства значимых свидетельств, «кликтивизм» как новая ситуация выражения политических взглядов, способы государственного контроля за онлайн-активностью пользователей, и возникающие в этом контексте механизмы цензуры, а также варианты обхода этих ограничений со стороны граждан, вообще хактивизм миноритарных сообществ в условиях распространения интернета, применение технологий виртуальной и дополненной реальности для репрезентации новых форм гражданского взаимодействия и т.д.

Понятно, что такое расширение тем — результат выхода на рынок и популяризации многих инструментов, которые ранее воспринимались как частные элементы цифровой среды, не имеющие влияния на глобальные политические процессы. В той же мере ясно, что некоторый техноцентризм, видимый даже в названиях глав книги, есть симптом современного подхода к изучению цифровой реальности. Описать «цифру» как последовательную смену устройств и сервисов проще, чем увидеть за ними те или иные социальные практики — особенно, если стоит задача уловить минимальные и только свершающиеся изменения. И все же эта книга может служить примером удачного совмещения разных дисциплинарных подходов, вместе создающих множественные варианты анализа ликов цифровой демократии в ее нынешнем состоянии.

Авторам удается не игнорировать старые вопросы, и даже дополнять классические рассуждения о том, в чем состоит связь между инструментами партиципаторной и цифровой демократии, как гражданско-правовая грамотность обеспечивается цифровыми навыками, и почему международная деятельность активистов преобразует публичную сферу прежде всего в тех обществах, где авторитарное правительство блокирует все возможности независимых суждений. Им же принадлежит заслуга в формулировании новых оснований техноэтики — свода вполне оптимистических представлений о способности технической системы обеспечить человечество новыми, прежде всего, коммуникационными и образовательными, инструментами внедрения основ цифрового демократического сосуществования. Возможно, такой подход обречен на критику, аналогичную той, что служит базой для всех предыдущих исследований. Но, как свидетельствуют авторы этой книги, пока в самых разных культурах и сообществах пользователям удается не только сохранять некоторую свободу в сети, но и интенсивно использовать ее как аккумулятор борьбы за прежние гражданские права и новые обязанности.

Что делать со стремлением государства и бизнеса манипулировать пользовательскими данными в своих интересах?

Helbing D. et al. Will Democracy Survive Big Data and Artificial Intelligence // Scientific American, 2017.

Обсуждение больших данных, «умных» предметов среды и пространств (например, «умных городов»), разработок в области искусственного интеллекта и машинного обучения не сходит со страниц всех прогрессивных медиа уже несколько лет. К этим феноменам приковано и пристальное внимание политологов. С того момента, как стало известно об операции британских спецслужб под названием «Karma Police» и продвижении в Китае системы «Citizen Score», специалисты в области социальных наук начали говорить о разворачивании новой системы тотальной слежки за гражданами на основе анализа их интернет-активностей и об опасностях «программирования» общества.

Ужас этой системы контроля заключается в ее завуалированном характере: доступ к алгоритмам, что обеспечивают функционирование столь необходимых рекреационных и коммуникативных сервисов, систем онлайн-банкинга, позволяет государствам, бизнес-структурам и хакерам свободно нарушать, например, право на неприкосновенность частной жизни. Благодаря зависимости качества жизни современных пользователей от цифровых инструментов (и от т.н. «persuasive computing» — персуазивной, навязывающей определенные действия компьютеризации) все производители соответствующих платформ или политические игроки, лоббирующие их интересы, получают возможность влиять на общественное мнение и превращать людей в рабов определенным образом настроенной цифровой реальности. Ученые как будто вторят популистским заявлениям Билла Гейтса, Илона Маска и Стива Возняка: когда компьютеры захватят мир, человечеству в его нынешнем виде будет грозить огромная опасность.

Впрочем, истеричность подобных рассуждений нивелируется самими же исследователями. Продолжая развивать мысль о риске, которому подвергает себя общество, тратящее ресурсы на разработку суперинтеллекта и систем анализа данных, авторы статьи замечают: спасение человечества от перспективы превратиться в автоматизированное сообщество лежит в развитии демократических инструментов. Если взаимодействие людей будет построено на максимальной прозрачности и уважении к культурным и социальным различиям, информационные системы превратятся в децентрализованные объекты, доступ к которым будет обеспечен участием многих в процессах распространения сведений, а поведение пользователей станет реализацией норм цифровой грамотности, то граждане смогут повлиять на системы цифрового управления социальными процессами. Например, будут оказывать прямое и косвенное давление на практики правовой регуляции онлайн-жизни.

Кстати, такое возможно уже сейчас — вспомним решение Европейского суда по вопросу о праве на забвение. Вообще, исследовательский алармизм в оценках будущего, основанный на изучении проблем цифровой демократии, удивительным образом граничит с плохо скрываемым оптимизмом. Чем больше ученые рассуждают о мире онлайн взаимодействий и его влиянии на офлайн, тем проще они очаровываются возможностями граждан спонтанно объединяться в сетевые группы, которые могут не только противостоять классическим агентам политической повестки, но и фактически заменять их. Странным образом цифровая демократия оказывается таким типом политического устройства, в которой власть принадлежит всем и никому конкретно — и, кажется, пока это видится скорее залогом обеспечения равенства субъектов, а не хаоса.

Это вообще нормально?

Цифровая демократия вызывает массу опасений и, в то же время, выглядит вполне симпатичным будущим для человечества, все больше живущего онлайн жизнью. Оптимизм, как и скептицизм в оценке этого явления чаще всего продиктован отсутствием (да и невозможностью) полного понимания содержания обоих понятий, составляющих словосочетание «digital democracy». Цифра продолжает расти и усложняться на наших глазах, и страхи относительно этого мира сменяются внятной рефлексией только в момент, когда тот или иной инструмент из невиданной прежде технической новинки превращается в повседневность. Демократия, как и любой другой идеал мироустройства труднодостижима, поэтому в дискуссиях о ней имеет смысл говорить о каких-то конкретных практических моделях. А уж цифровая демократия при ближайшем рассмотрении — и вовсе «сферический конь в вакууме», и исследователям остается лишь изучать ее конкретные элементы — безо всякой надежды на их сопоставимость с наступающей реальностью.