Жизнь после смерти в цифровую эпоху

Научный контекст: удобные форматы цифровой загробной жизни

Обзор научных публикаций об аккаунтах умерших в социальных сетях, завещании персональных данных и цифровом бессмертии

Бартоломео Пинелли. «Лодка Харона». 1808. Thorvaldsens Museum
Текст: Оксана Мороз

Сегодня разговорами о необходимости управления собственными персональными данными уже никого не удивишь. Соответственно и забота о передаче по наследству логинов/паролей от онлайн-счетов, доступа к полезным подпискам и архивам стала обычным делом. Однако этот бум беспокойства о собственных «цифровых останках» появился сравнительно недавно, когда присутствие людей в сети стало не эпизодической манифестацией интереса к интернету, а необходимостью. Ученые обратили внимание на феномен цифровой смерти тоже в последние годы. С их точки зрения имеет смысл говорить сразу о нескольких явлениях, которые могут быть описаны зонтичным термином «digital afterlife». Так о чем же пишут исследователи, рассуждая о посмертном существовании пользователей? И чем изучение цифровых мертвецов может быть полезно ныне живущим и здравствующим людям?

Что такое цифровая загробная жизнь?

Carroll E., Romano J. Your digital afterlife: When Facebook, Flickr and Twitter are your estate, what's your legacy?. — New Riders, 2010.

Дискуссии о цифровой загробной жизни вести трудно, поскольку к этой метафоре прибегают для описания самых разных явлений. Иногда речь идет о посмертном существовании пользователя в соцсетях и на других платформах посредством аккаунтов, переведенных в «памятный» статус. Иногда — о создании копии человека с помощью организации особым образом функционирующего чат-бота. Впрочем, еще несколько лет назад все было гораздо проще: все эти технические изобретения казались вопросом будущего, а в настоящем в полный рост встала проблема накопления в цифровом пространстве данных, которые принадлежат умершим. Можно ли считать собственностью те цифровые следы, что человек оставляет в течение жизни? Что вообще стоит рассматривать как интеллектуальную собственность — только конкретные артефакты или весь контент, в том числе и пользовательский? Есть ли шанс хотя бы какие-то элементы этого имущества, представляющие особую ценность (например, предоставляющие право доступа к устройствам, библиотекам, накоплениям), передать по наследству с помощью стандартных юридических манипуляций? И как быть, если прежняя система завещаний не может быть с легкостью апробирована в данных случаях просто по той причине, что правовая культура не выработала соответствующих простых решений? Что сама цифровая среда, ее разработчики и дизайнеры могут предложить тем людям, которые ответственно относятся к прижизненным накоплениям и желают уже сейчас, а не на смертном одре решать вопрос о том, кому отойдет премиум-аккаунт Netflix, а кому — аналогичный для Minecraft?

Авторы одной из первых книг, посвященных цифровой собственности, описывают как раз становление своеобразной индустрии, призванной в digital пространстве создавать понятные системы защиты и управления цифровым наследством. Понятно, что сегодня практические рекомендации авторов морально устарели. В мире, где человек себя окружает десятками программ-органайзеров и системами управления любыми проектами и ресурсами, озаботиться поиском качественного и подходящего «лично мне» посмертного планировщика совсем несложно. И тем, кто рассматривает собственную кончину как хороший повод уже сейчас структурировать жизнь, позаботиться о безопасности своих онлайн-интеракций, книга сможет лишь напомнить: наравне с более или менее традиционными способами приведения дел в порядок есть почти аналогичные алгоритмически выверенные манипуляции. Другое дело, что для тех, кто никогда не задумывался о сетевой активности, это практическое руководство, возможно, будет полезным. Именно из него можно узнать, почему жизнь в смешанной онлайн-, оффлайн-реальности по-новому регламентирует практики отношения к имуществу; что именно стоит делать, чтобы защитить свои персональные данные даже после смерти; как обеспечить потомков доступом к накоплениям и можно ли вообще настроить более или менее независимое от конвенциональных форматов цифровое существование личных аккаунтов?

По большому счету книга отвечает на все эти вопросы, как и на сомнение в том, что цифровая загробная жизнь вообще существует, очень просто: происходящее с персональными данными человека после смерти — прямое следствие его заботы о собственной кибербезопасности при жизни. Чем более осознанно пользователь создает вокруг себя личное сетевое пространство, тем чаще он/она обращается к долгосрочному планированию. А там, где есть планирование такого рода, неизбежно возникает желание спрогнозировать и качественные, разумные и прозрачные механизмы посмертного существования — что в виде передаваемой доверенным людям информации, что в формате каким-то особым образом (без)действующих аватаров.

Значит, вопрос с посмертным цифровым существованием — чисто правовой?

Maciel C., Pereira V. C. (ed.). Digital legacy and interaction: post-mortem issues. — Springer Science & Business Media, 2013. 

На первый взгляд кажется, что так. Однако правовое регулирование наследования данных после смерти их владельца — лишь одна сторона медали. И, в общем, наблюдение за развитием цифрового права подсказывает, что рано или поздно юристы компаний устанавливают определенные правила обращения с такими «останками». Однако, как считают авторы приведенной выше книги, организация цифровых взаимодействий, которая помогала бы легко и просто запрограммировать статус данных, аккаунтов, девайсов после смерти пользователя, требует разработки особого, танатосенситивного web-дизайна. Иными словами, создания таких программ, приложений, которые смогли бы, в полном соответствии с современными установками UX/UI дизайна, позволить человеку выразить свою последнюю волю, причем заблаговременно.

Что это означает на практике? Во-первых, что необходимо все-таки разрешить спор между делеционистами, уверенными в том, что интернет должен уметь «забывать» данные по смерти их владельца (или производителя), и теми, кто защищает право граждан на передачу их цифрового имущества заранее назначенным третьим лицам. Конечно, представить себе разрешение этого спора как установление окончательного юридического постановления сложно. Однако очевидно, что это противостояние закончится победой создателей ПО, либо настроивших институт «душеприказчиков» на своих пространствах, либо нет. Правда, дьявол кроется в деталях. Скажем, я хочу передать право распоряжаться своим аккаунтом или даже девайсом другому, но не хочу обеспечивать ему/ей доступ ко всей информации профиля или ко всем возможностям устройства. Как в таком случае настроить конфиденциальность или аффордансы? Так что принципиальная договоренность по вопросу быть или не быть универсальному механизму перехода имущества, прав и обязанностей от умершего к наследникам — это еще только полдела.

Во-вторых, при создании такого ПО — например, посмертных планировщиков — нужно полагаться на существующий у пользователей опыт взаимодействия с социальным софтом и принятые представления о смерти. С одной стороны, надо разработать такие интерфейсы, в пределах которых человеку будет удобно, комфортно и даже приятно программировать собственные похороны, записывать торжественные речи к важным событиям, что точно будут пропущены по причине отсутствия в мире живых, или создавать прощальные сообщения. С другой, продвигать предложения таких сервисов необходимо мягко, чтобы у потребителей не возникло ощущения, что на их кончине, трауре близких кто-то хочет нажиться. Или подозрения, что программисты хотят десакрализовать, опошлить смерть и, соответственно, все связанные с ней религиозные и/или суеверные представления.

Вот и получается: для того, чтобы создать работающую, алгебраически выверенную систему, упрощающую принятие индивидуальных решений в духе «memento mori», следует опираться на давно существующую традицию отношения человека и смерти. В итоге программирование, дизайн цифровых объектов становятся социально ответственными и чувствительными к культурным практикам занятиями. Есть в этом что-то макабрическое, конечно.

Это все частности. А что происходит с отношением к смерти в цифровую эпоху?

Wright N. Death and the Internet: The implications of the digital afterlife // First Monday. — 2014. — Т. 19. — №. 6.

Во-первых, смерть перестает быть уединенной, превращаясь в публичное событие. В общем-то, благодаря разным культурным артефактам и практикам человечество давно знает, что умирание, предсмертные страдания — не интимные переживания, а нечто, заслуживающее по разным причинам пристального внимания. Другое дело, что раньше публичной становилась не всякая смерть. А сегодня, благодаря социальным сетям, мемориальным страницам, виртуальным кладбищам, она, явленная в подробностях или скупо, приправленная показным трауром или молчаливым сопереживанием, оказывается повседневностью всякого пользователя — даже если на то нет видимых причин. И это порождает ряд этических вопросов, ответы на которые практически невозможно утвердить в качестве нормы.

Вы листаете "Твиттер" и вдруг видите в статусе какого-нибудь френда сообщение об уходе из жизни его/ее близкого человека. Что вам следует сделать? Молча пройти мимо (ну потому что вы не знаете, как соболезновать онлайн, или потому, что не были знакомы с человеком, по которому предполагается скорбеть)? Или выразить свое сочувствие, наверное, в виде дежурных фраз типа «обнимаю», «держись», «соболезную»? А, может быть, почувствовать раздражение: вы не для того собирали уютный кружок фолловеров, чтобы они нарушали ваше спокойствие какими-то траурными высказываниями? И вообще: как относиться к этой бесконечной меморизации, которую подсовывают вам онлайн социальные платформы? Ладно, еще можно смириться, что цифра напоминает, сколько френдов появилось у вас за текущий год или в течение какого времени продолжается взаимная дружба с тем или иным персонажем. Но очень сложно не вздрагивать, когда те же соцсети информируют об очередном дне рождения уже умершего приятеля, чей аккаунт переведен в статус «памятного» или вообще висит в сети, извините, мертвым и бесхозным грузом.

Во-вторых, как утверждают представители интернет-исследований, такая смерть производит новые сообщества с определенными идентичностями. Это, например, цифровые могильщики — те самые стартаперы, разрабатывающие почти бесконечные посмертные планировщики и другие программы, гарантирующие перечень услуг, необходимых для обеспечения спокойной отправки на тот свет. Полистав их, можно убедиться, что маркетологи сделали все, чтобы выбор сетевого «похоронного бюро» выглядел как милое и непринужденное предприятие. Например, придумали такие названия и дизайн, которые не отпугивают потребителей могильным холодом. Кроме того, это цифровые плакальщики — все те, кто приходят на старые страницы покойников и продолжают наполнять их своим контентом. Кто-то – для того, чтобы терапевтическим образом проработать свою связь с ушедшим, кто-то — из чувства солидарности, а кто-то — в целях продвижения и автобрендинга. В любом случае, в наблюдении за подобными действиями есть что-то жутко неудобное. Как будто случайно зашел на чужие поминки. Наконец, это цифровые душеприказчики — все те хранители, доверенные лица, которых пользователи назначают ответственными за управление персональным контентом после собственной смерти. Они же, кстати, еще и дизайнеры, операторы посмертного бытия человека.

Так что же в результате происходит со смертью? С одной стороны, она превращается в игру — именно благодаря эффектам геймификации человек без внутреннего содрогания может всерьез планировать свои похороны, письма любимым и друзьями, записывать посмертные статусы и т.д. С другой стороны, она, по крайней мере в своей цифровой версии, обретает упорядоченность и достоинство. Будучи спланированным публичным актом, смерть может стать весьма красивым жестом, способом предъявить миру самые сокровенные мысли и переживания. За этими играми, правда, люди часто забывают, что жить с достоинством еще можно, а вот умереть — точно нельзя.

А существует ли вообще цифровая смерть?

Sofka C. J., Gibson A. 9 Digital immortality or digital death? // Postmortal Society: Towards a Sociology of Immortality. — 2017. — С. 173.

Ну не вечно, а пока существует конкретный сервис, поддерживающий работу аккаунтов, или облачное хранилище, на котором хранятся данные. Мы привыкли думать, что существующие и популярные на данный момент инструменты коммуникации — это некий статус-кво цифровых взаимодействий, но в действительности никто не может гарантировать их извечность. Пропадет фейсбук, и тогда все памятные аккаунты, мемориальные страницы, благодаря которым в памяти пользователей живут умершие, канут в небытие.

С другой стороны, современные исследователи нередко говорят о цифровом бессмертии или даже воскрешении, имея в виду, что в том или ином виде онлайн-версии конкретных людей действительно как-то функционируют онлайн после физической смерти последних. Бытие это принимает как минимум 4 формы. Во-первых, можно создать архив воспоминаний о человеке, закачав на какое-нибудь «облако» информацию, хранимую за пределами интернета. Возникнет такой цифровой памятник, например, в формате памятного блога. А, как известно, человек в каком-то смысле жив, пока его помнят или существуют какие-либо очевидные следы его присутствия в жизни других. Во-вторых, можно поддерживать уже существующие архивы цифровых данных с помощью тех или иных онлайн-инструментов. Собственно, аккаунты, в пределах которых назначенные хранителями люди могут производить целый ряд действий, воспроизводящих онлайн-активность умершего пользователя, как раз служат актуализации памяти о человеке, оставившем по себе вполне весомый архив. Эти два формата цифрового бессмертия нам вполне знакомы. Более того, иногда мы рассматриваем их как норму посмертной жизни. Однако есть и более интересные варианты «воскрешения».

Уже вполне работающими выглядят технологии конструирования эманаций, обладающих данными о специфике речевой активности умершего и потому имеющие возможность выступать в качестве чат-бота. Один из таких известных во всем, не только русскоязычном интернете, проект называется Dadbot. Любящий сын, узнав о неизлечимой болезни отца, захотел сохранить память о нем. Он записал десятки часов диалогов с ним, а потом осознал, что хочет не переслушивать и перечитывать эти беседы, а иметь возможность общаться с отцом и после его кончины. Бот, хотя и говорит голосом отца и даже способен воспроизводить специфические интонации, конечно, не эквивалентен живому человеку. Что еще важнее: программа, изначально создаваемая с разрешения прототипа для терапевтирования остающихся жить дальше членов семьи, рассматривается ими не как замена или копия живого человека. А как некая отдушина: разговаривая с ботом (который, кстати, прекрасно «осведомлен» о своей машинной природе), можно мысленно вернуться в то время, когда любимый человек был рядом. Ненадолго окунуться в воспоминания, а, значит, почувствовать его рядом с собой. Наконец, развитие AI, проработка технологий машинного обучения позволяет предположить и вероятность возникновения самообучающихся систем, чьи возможности прекрасно подходят для новой индустрии цифровой смерти. Еще при жизни людей они будут изучать привычные коммуникативные модели с тем, чтобы иметь возможность буквально заменять собой умерший «оригинал».

Это вообще нормально?

Получается, что цифровое бессмертие имеет ряд ограничений алгоритмического и форматного характера. Они, впрочем, релевантны любым другим пределам возможностей, с которыми сталкиваются разработчики современных цифровых инструментов. В конце концов, появись сильный искусственный интеллект, он был бы очень востребован. В том числе на рынке цифровых похоронных услуг. Есть одно «но». Пока наука не придет к единому мнению, что именно подлежит оцифровке для воссоздания человеческого сознания, ни о каком воспроизведении человеческой жизни не может идти речь. А, значит, и цифровое бессмертие — в лучшем случае создание нежити. И в этом смысле любые обещания компаний, предоставляющих услуги цифрового бессмертия (вроде «When you heart stops beating, you`ll keep twitting»), выглядят чрезвычайно зловеще. Может, лучше активно жить в сети сейчас, чем делегировать это право своему цифровому вечно живому двойнику, существующему благодаря своего рода «некромантическому шаманству» программистов.